Неряха
Шрифт:
ПРОГЛОЧЕННОЕ СПОКОЙСТВИЕ
Охватившая меня слабость и непроизвольное погружение в воспоминания, казалось, толкали меня в спираль психоза. Провалы в памяти продолжались, казалось, часами. Наконец я взяла себя в руки, когда посреди ночи начался шепот. Сначала я не могла понять, что это - мое воображение или просто часть кошмара, в который превратилось
– Эй, очнись. Пожалуйста, очнись и развяжи меня. Очнись и развяжи меня, пожалуйста, - продолжал голос.
Я посмотрела в ту сторону, откуда доносился звук, и увидела таинственную женщину, которую Неряха оставил связанной. Она по-прежнему сидела в кресле с черным мусорным мешком на голове, только теперь, похоже, гораздо лучше контролировала свое дыхание. Она пыталась освободиться от уз, но тщетно. Ей нужна была моя помощь. Я огляделась в поисках своих брюк, но их не было. Наверное, их забрал Неряха.
– Пожалуйста, помоги мне, мне так трудно дышать, - умоляла она.
Я не слишком уверенно оценивала ситуацию. Женщина выглядела как жертва, но кто может быть в этом уверен? Кирпичи и раствор этого дома были построены на безумии, я не могла никому доверять. Я собралась с силами и встала. Мое лицо жестоко распухло, увеличившись почти вдвое, носовая кость все еще была обнажена, но большая часть открытой плоти, казалось, наконец-то высохла. Внутри меня все клокотало, а когда я встала, по бедрам еще стекали свежие капли.
– Слушай, извини, но... Я тебя не знаю. Откуда мне знать, что ты тоже не сошла с ума? Я не могу быть уверена, что тебе можно доверять, - сказала я.
– Сними мешок, - ответила она.
– А что это докажет?
– Когда ты увидишь, что он со мной сделал, ты поймешь, что я такая же жертва, как и ты. Поэтому, пожалуйста, сними мешок.
Она была связана, я догадалась, что, сняв мешок, я не подвергну себя дополнительной опасности, что и сделала. Если эта женщина не была частью зла в этом доме, то, может быть, мы вместе найдем выход. К черту, что я теряю?
Я просунула пальцы в маленькое отверстие в верхней части мешка и стал расширять его. Когда я растянула его достаточно далеко, я увидела о чем она говорила. У нее отсутствовал весь скальп, и обнажившаяся кроваво-белая плоть представляла собой жуткое зрелище.
Это было еще детским лепетом по сравнению со следующим откровением. Все, что окружало рот, исчезло - не было ни губ, ни кожи. Зубы были полностью обнажены, и ее можно было сравнить со скелетом, который никогда не подвергался разложению. Она больше походила на экстремальную декорацию для Хэллоуина, чем на человека. Вид ее лица заставил меня вздрогнуть. Мне было неприятно делать это, когда она смотрела на меня, но это было непроизвольно.
– Если бы тебе пришлось гадать, учитывая твой собственный опыт общения с ним, как ты думаешь, где он мог пришить мне губы?
– спросила она меня с выражением, которое было трудно деконструировать, поскольку ее лицо уже было.
Несмотря на разрушение полости рта, ее речь была по-прежнему четкой.
Мне
В ее рассказе об ужасах чувствовалось странное спокойствие. Это спокойствие, казалось, передалось и мне. Между нами двумя все стало гораздо более рациональным. В хаотичной и тревожной ситуации мы были похожи на два кусочка пазла, которые могли сложиться в единое целое.
– Я слышала, как ты приходила на днях; я никогда не знала другой женщины, которая занималась бы продажей товаров от двери к двери.
– Первая... и последняя...
– пробормотала я побежденно.
– Да, наверное, ты жалеешь, что вообще согласилась на эту работу, - усмехнулась она, как-то сразу найдя в себе юмор, но быстро замолчала, увидев себя в зеркале.
– Не знаю, как я могла быть такой глупой, я просто думала, что это еще один грязный дом. Еще одна быстрая продажа. А теперь я в этом участвую.
– У меня для тебя хорошие новости, - сказала женщина.
Трудно было понять, пытается она улыбаться или нет.
– Что может быть хорошего в этом ужасном месте? Не дразни меня, у меня слезы кончились, - предупредила я.
– Полагаю, ты все время пробыла здесь, за время своего относительно короткого, но сурового пребывания, не так ли?
– спросила она.
Я ответила ленивым кивком.
– Ну, вот что я знаю точно: он не держит девушек долго. Он издевается над ними неделю или около того, а когда ему надоедает их насиловать или он их слишком сильно уродует, он от них избавляется...
– Как давно ты здесь?
– Чуть больше двух недель. Из всех правил есть исключения, если ты ему понравишься или окажешься полезной, он может тебя оставить. Но за то время, что я здесь, "ушло" уже больше десятка человек. Я видела, как он съедал некоторых из них, а другие просто исчезали. После того, как он снял с меня макушку, - она указала на свой сырой череп, - он заставил меня сесть. Потом он заставил меня смотреть, как он варит мой скальп и волосы. Я сидела и вдыхала запах собственной плоти, наполнявший воздух этой отвратительной кухни. Потом, как собака, получившая новое лакомство, он некоторое время грыз резиновую кожу, а затем слизнул ее со всеми моими волосами, как спагетти. Похоже, ему очень понравилась эта часть. Я все время молилась, чтобы он подавился комочком шерсти, но, наверное, это просто кошачья особенность...
– У меня нет слов, чтобы выразить, как сильно мне хочется блевать, - сказала я, не задумываясь, наверное, я могла бы быть немного более чувствительной к этой ситуации.
Я говорила без всякого фильтра, как будто в зубах у меня не застрял комок моего собственного зародыша.
– Как сильно ты хочешь блевануть? Я, блядь, должна была за этим наблюдать.
– А как же остальные? Ты знаешь, что он с ними сделал?
Она подошла к окну и отодвинула штору. Мы увидели огромный обветренный сарай, от которого исходило жуткое сияние. Он казался намного больше, чем тогда, когда я впервые его увидела. Он был похож на ад. Наверное, так оно и было.