Нерозначники

Завьялов Александр Николаевич

"А-ага, "другое"! Чуть всех не погубила!
– - всхлипывая, простонала кареглазая.
– - Главное, что Елим меня ни разу не упрекнул! Вопче ни разу! Я не знаю..." -- Белянка с отчаяньем мотнула головой и отвернулась. Молчит и пришлёпывает плачущими губами, да судорожно сглатывает.

Белянушка, не плачь, поспи, не мучь себя.

Кареглазая разом встрепенулась, вскинула мордаху, разбрасывая скорые слезинки.

"Не

буду больше. Я первая волков почуяла. Смутно, конечно, сперва. Думала, ошиблась: так, то пропадёт, то опять -- слабый дух, вроде волчий который. Сердыш вперёд убежал, я на него смотрю: чует он -- нет, спереди всё-таки тянуло. А он хоть бы что: бежит себе, хвостом виляет и головой в снег тычется. Всё лицо в снегу, а главного не чует. С Сердыша, вопче, следопыт никудышный. Вот Оляпка, она -- да! Елим её завсегда хвалит. Женьшень, говорит, а не собака. Она у нас умница. Вот Оляпка дома осталась. Зато Сердышка у нас сильный! Он даже санки тянуть может. Небольшие, правда, не как у меня, но -- всё-таки. У него даже упряжка есть. А злой когда -- вопче! Он так с волками бился!

Вот. А потом, значит, запах всё сильней и сильней -- распознала волчий противный дух. А Сердыш -- нет, конечно. Убежал далеко вперёд, улёгся на дороге и лёд на лапах между пальцами скусывает. И даже ухом не ведёт. Ну, я и закричала. Сердыш как вскочит! Ухи навострил, носом всяко водит, по сторонам оглядывается и понять ничего не может. Елим почувствовал, что я тревожно кричу, по бокам меня гладит, успокаивает, ласковые слова говорит. А я не могу в себя прийти, и всё тут. Вопче разволновалась сильно, трясусь вся, сердце в груди так и колотится. Ноги вопче идти не хотят. Сердыш наконец почуял... А тут... они и вышли... страшные... Они..."

Всё, Белянушка! Всё! Не говори ничего больше. Ты уж совсем растревож и лась, дрожишь вся. Ложись, карюха, спи, хорошая, не надо, не рассказывай. Сер д це-то как понесло! Ох и молотит! Сейчас, сейчас, всё хорошо будет. Потерпи...

Ну вот, теперь ровно стучит, спокойненько.

Белянка

уронила голову, вытянулась на мягкой подстилке и закрыла глаза.

Спи, Белянушка, спи. Беги на полянку, гоняй бабочек по облакам. А я и так всё узнаю...

* * *

Спрашиваешь, как волки на Елима с домочадцами напали? А Белянка тебе докуда сказала? А, вот до сих пор... Ну, ясно, ясно...

Темненько уж было, когда Белянка встала. Так испугалась, сердешная, что ни в какую дальше идти не решилась. Широко ноги расставила, упёрлась, а бока её прям ходуном заходили -- дрожмя дрожит, и совладать с собой не может. И так жалистно заржала и испуганно, что Елим сам страх в сердце пустил.

– - Чевой ты, дочка?
– - старик вылез из саней, подошёл к Белянке и ласково потрепал лошадь по холке.
– - Испугалась, родненькая?

А Белянка вдруг шало дёрнулась на дыбки и задушено захрапела.

– - Что ты, что ты!..
– - совсем растерялся Елим, в страхе оглядываясь вокруг.

Ночная Важенка сверху окресы освещает, и по белому снежку далеко приметно, а Елиму всё равно ничегошеньки не видать, и тихо в лесу. Морочная тишина и есть. Только тёмные силуэты деревьев тревожно означились, будто беду за собой прячут.

– - Ничего, милая, ничего, дочка, -- успокаивал старик Белянку. Гладил по шее и шептал ласковые слова.
– - Сейчас домой уж придём, недалече ужо осталось. Не хочешь идти? Постой, родимая, отдохни, Белянушка.

Потом к Сердышу повернулся и закричал:

– - Сердышка, чевой-то у нас Белянка не в себе, беда с ней.

А тот на мгновение какое-то оглянулся и снова уши наустаурил и уставился на еловые угоры. Высмотрел, верно, что-то между деревьев. И вдруг зарычал. Скалясь, он повернул голову в другую сторону -- что-то высмотрел и там. Поджал хвост да, взрыкивая, попятился к Елиму и Белянке.

– - Эхма, светляки...
– - увидел наконец-то и старик.

Между деревьями то тут, то там зелёные огоньки вспыхивают -- прямо напрямки волки с леса наближаются.

Это, знаешь, Юлька-косулька придумала. Надоело ей, слышь-ка, одной по лесу мыкаться. Только Мираш по лету вернулся, а тут опять в город умотал. Скучно, и поговорить не с кем. Из Смолы Аникаевой и слова не вытянешь, а Савин Баин -- что, лучше, что ли? Такой же молчун. Да ещё успокаивай его всегда, страхи от него отгоняй.

Как, думает, Мираша назад возвернуть? Ну и намыслила волков на Елима напустить (открыл ей, знаешь, Мираш тайну-то всё-таки, ну, про то, что Елим после скудельной жизни с ними вместе лесовать будет). Двух зайцев, стало быть, подбить решила. И волков по числу убавить, и Елима "в семью поторопить". Даже трёх, получается: Мираш тут же и вернётся -- что ему в городе этом делать? А Елим когда лесовином станет, пускай и летит в этот город, ищет там сколь хошь для своей внучки жениха.

...Елим враз ружьё с заплечья сорвал, разомкнул замок негнущимися руками, мельком глянул в пустые глазницы стволов да и загнал патроны. Запасу-то у него и вовсе никакого: этих два и в патронташе всего один остался.

А волки надвигаются, зловеще тихо так-то, ни взрыка, ни гнусавого волчьего позыва. Будто и не волки, а приведения всё одно. Только волки самые природные и есть. Стая в семь хвостов, получается. Два матёрых, три переярка и две волчицы. Одна волчица -- колченогая и, видать, старая, потрёпанная вся. А вожак такой здоровущий, что перед другими на отличку. И волки-то все -- с чужих краёв, -- и где их Юлька нашла?