Нераздельные
Шрифт:
— Последние новости слышали? — вмешивается Коннор. — Кто-то предложил соорудить памятник из старой руки статуи Свободы и выгравировать на нем имена всех, кто был расплетен юновластями.
Лев поглаживает сидящего на плече Мапи и улыбается друзьям, стараясь запечатлеть в памяти этот момент, чтобы хранить его до конца жизни.
— Надеюсь, так и поступят, — говорит он. — И я страшно рад, что наших имен там не будет.
77 • Кэм
Жених, получивший во время церемонии кольцо, ходит по залу, прислушиваясь к разговорам
— Я слышала, весь союз племен, не только арапачи, грозит выйти из федерации, если Билль о приоритете пройдет в Сенате, — говорит женщина, у которой, как помнится Кэму, печень Уила Таши’ни. — А это несколько десятков племен. Может разгореться вторая Глубинная война.
— Ничего такого не случится, — возражает один из пап СайФая, тот, что повыше ростом. — Президент пообещал наложить вето, если Билль пройдет.
Некоторые участники свадьбы, обладатели коры головного мозга Уила, собрались вместе и делятся сопряженными воспоминаниями. Кэм задается вопросом, ощущают ли эти люди присутствие Уила. Что же касается самого Кэма, то после всех треволнений дня, особенно после обмена кольцами с Уной, он не совсем уверен в своих чувствах. Знает только, что ощущает присутствие Уила каждый раз, когда играет на гитаре. Для него этого достаточно.
Он пытается присоединиться к беседующим «мозгам», но, как это всегда случается, в ту же секунду всеобщее внимание приковывается к нему.
— Считаю, это просто здорово — то, что ты сделал, Камю. Можно называть тебя Камю?
— Ублюдки из «Граждан за прогресс» получили по заслугам.
— А эту кошмарную бабу надо бы посадить пожизненно.
Кэм вежливо извиняется и отходит. Он продолжает прислушиваться к разговорам, стараясь оставаться незаметным, чтобы беседы не переходили на него. Было время, когда ему нравилось всеобщее внимание, его прямо раздувало от самодовольства; но с тех пор он столько раз надувался и сдувался, что выработал иммунитет.
Коннор, следивший за Кэмом с самого начала приема, наконец приближается к нему с несколько смущенным и несчастным видом.
— Эмпатия, — выпаливает Коннор и, прочистив горло, добавляет: — В смысле, теперь до меня дошло и… ну… просто… хочу, чтобы ты это знал.
Кэм не может сообразить, что «дошло» до Коннора, пока тот не рассказывает о своем близком знакомстве с кухонным комбайном под названием «ИКАР», нарезавшим его кубиками и ломтиками, и последующим сшивании означенных частей обратно в единое целое. А потом Коннор задает вопрос, которого не понял бы никто, кроме Кэма.
Схватив собеседника за руку, Коннор заглядывает ему в глаза:
— Как ты заполняешь это? Как ты заполняешь… э… пустоту?
И к собственному изумлению Кэма, у него есть ответ.
— Кирпичик за кирпичиком. И не в одиночку.
Коннор удерживает его руку еще пару секунд, осмысливая услышанное, а затем отходит, удовлетворенный. В этот момент Кэм сознает: в нем нет больше ненависти к Коннору. Теперь он может лишь восхищаться им. Основания для соперничества исчезли. Кэм недоумевает, с чего он вообще когда-то так взъелся на этого парня.
Кэм не знал, что Девушка тоже здесь. Да и откуда ему было знать? Даже если он и видел ее издали, то стоило
— Кэм, я хотела сказать спасибо за все, что ты сделал для нас в ту ночь в Акроне.
Он помнит ночь. Помнит Грейс и Коннора, но…
Как только Кэм поворачивается и видит ее прямо перед собой, его мозг начинает биться в конвульсиях. Ему так больно, что он вынужден отвернуться. Мучительная тоска по утраченному мешается с болью, причиняемой нанитами, выполняющими свою проклятую работу. Кэм прислоняется к стене, чтобы не упасть. Вот почему он знает, кто перед ним.
— Кэм, с тобой все в порядке?
— Да, да, все хорошо, — говорит он, стараясь сфокусировать зрение на участке стены повыше плеча собеседницы. Он видит Девушку лишь краем глаза — неясно, как в тумане — но даже теперь боль слишком сильна, и ему, в конце концов, приходится отвернуться совсем.
— Кэм, зачем ты так…
— Нет, — прерывает он. — Ты не понимаешь. Они заставили меня… заставили меня… — Он пытается объяснить, но мысли путаются, разбегаются, и он уже не сообразит, что хотел сказать. Ведь он даже имени ее не знает! Как ему разговаривать с ней, если он не помнит, как ее зовут? Поэтому он закрывает глаза, сортирует фрагменты и говорит то, что в состоянии сказать.
— Все, что я сделал, — произносит он, не открывая глаз, — я сделал ради тебя. Но теперь мне нужен новый стимул.
Секундное молчание. А затем она говорит:
— Я понимаю. — Ее голос так нежен. И в нем столько боли.
— Но… но… — Ему необходимо это сказать, потому что, он знает, другого шанса не будет. — Я все еще помню, что чувствовал, когда любил тебя…
Кэм ощущает ее поцелуй на своей щеке. А когда открывает глаза, ее уже нет, и он дивится, с чего это он стоит над буфетной стойкой с закрытыми глазами.
Прием длится не дольше часа. Первыми уходят «глаза» — наверно, насмотрелись достаточно — а за ними быстро следуют и все прочие части и фрагменты Уила Таши’ни. Уна на приеме отсутствовала. Кэм находит ее на заднем крыльце главного здания — сидит одна, спрятав лицо за волосами, чтобы никто не увидел слез.
Он присаживается рядом. Его присутствие не спугивает Уну. Хороший знак.
— Все прошло, как ты ожидала? — задает он вопрос.
— А ты как думаешь? — горько спрашивает она.
— Я думаю, что ты очень верный и очень упрямый человек, миссис Уна Таши’ни.
Он вынимает что-то из кармана.
— Кстати, я должен кое-что тебе показать. — Он вручает ей водительские права, полученные на Гавайях. Уна бросает на них незаинтересованный взгляд.
— Ну, ты умеешь водить машину. Подумаешь, дело великое.
— Великое. Это официальное удостоверение личности. После всего случившегося на Молокаи власти штата провели специальный референдум и официально объявили меня человеком. Признали факт моего существования. По крайней мере, на Гавайях. Остальной мир не уверен.