Неравный брак
Шрифт:
Пожалуй, единственным занятием, которое все-таки существовало для них в эти дни, было фотографирование. Да и то: Артем снимал только Еву, отщелкивая пленку за пленкой, и весь остальной мир присутствовал на этих снимках в виде расплывчатых контуров.
Но даже для этого им жаль было отрываться друг от друга. Иногда Еве казалось: она, взрослая женщина, должна была бы стыдиться того, что почти все время они проводят в постели… Но это не вызывало у нее даже тени стыда.
Она не понимала, почему это так, откуда взялась в ней такая безоглядная, такая горячая беззастенчивость. Но стоило только Артему
И каждую минуту Ева чувствовала, знала: все это не может вызывать ни стыда, ни смущения. И беззастенчивость ее, и готовность отдаваться ему в ответ на первый же проблеск желания в его взгляде…
Какие-то обрывочные знания подсказывали ей, что происходящее между ними вполне объяснимо. Ева не помнила, в каких книжках об этом прочла, от кого услышала. Наверняка во множестве научных работ была подробно описана любовь тридцатипятилетней женщины и совсем молодого мужчины. И наверняка было проанализировано, как соотносятся они между собою: он, с его постоянной, неослабевающей потребностью физической любви, и она, находящаяся в возрасте чувственного расцвета, когда темперамент достигает своей вершины и потому отвечает его юному темпераменту.
Но это отвлеченное знание обходило Еву стороной, вряд ли задевая даже край ее ума и уж тем более не касаясь чувств. Было в их отношениях что-то, не поддающееся не только науке, но даже обычной логике. И она почти с испугом ощущала эту необъяснимую, но отчетливую составляющую их так неожиданно возникшей связи.
Август выдался на редкость теплым, и раз в день, обычно ближе к вечеру, они выходили гулять.
Ева всегда любила гулять по Москве без цели, но теперь ничто не могло заменить ей радость таких вот бесцельных прогулок с Артемом. Она боялась только, что в его глазах это выглядит иначе…
Однажды, не выдержав тревожащих ее догадок, Ева решилась заговорить с ним об этом. Они только что вышли из подъезда и направились вверх по Трехпрудному переулку.
– А я всегда этот репейник любила, – сказала Ева, оглядываясь на дом, стоящий рядом с Артемовым домом. – И мне почему-то казалось, что Цветаева именно здесь жила, хотя я и знала, что ее дома давно нет. Из-за репейника, наверное.
Барельеф в виде цветка репейника на стене бывшей типографии Левинсона долго был виден в конце переулка – как будто провожал их и звал вернуться. Еще раз оглянувшись на этот каменный цветок, Ева устыдилась своих сентиментальных глупостей.
Наверное, было воскресенье: людей на Большой Дмитровке, на которую они вышли, было немного. Они медленно шли вниз к Столешникову переулку.
– А здесь когда-то был Литературный клуб, – сказала Ева. – Во-он там, где теперь прокуратура. Маяковский сюда на бильярде ходил играть. Юра очень Маяковского любит, – вспомнила она и улыбнулась. – Даже удивительно, я никогда понять этого не могла. Тебе не очень все это скучно? – вдруг как-то торопливо спросила она, бросая быстрый взгляд на Артема.
– Почему ты так спрашиваешь?
Он почти не сбавил шага, но Ева почувствовала, как его рука напряглась под ее рукою.
– Я иногда
Она ожидала какой угодно реакции на свои слова: удивления, непонимания, даже насмешки, хотя ей трудно было представить его насмешку… Но он вдруг рассмеялся – так громко и беспечно, что проходящая мимо женщина неодобрительно посмотрела на них и потом еще несколько раз обернулась с тем же неодобрением во взгляде.
Он смеялся, стоя посреди тротуара, и Еве казалось, что его взгляд разбивается на множество светлых брызг.
– Если бы я знал, что ты об этом думаешь! – наконец произнес Артем. – Но мне и в голову не приходило, что ты так серьезно можешь сейчас думать! У меня же ни одной мысли сейчас в голове – только счастье. – В его глазах мелькнула знакомая робость, и Ева почувствовала, что сердце у нее сжимается и летит в пропасть. – Ты опять про свои годы хочешь сказать, да?
– Сказать – не хочу, – тихо выговорила она. – Но ведь… Думаешь, так легко преодолеть эти мысли?
Он больше не смеялся, но едва заметная улыбка все-таки мелькала в уголках его губ.
– А мне наоборот, – сказал Артем, – стыдно становится перед тобой, что я совсем без мыслей живу.
– Вот видишь! – горячо воскликнула Ева. – Видишь, все у тебя наоборот. То есть у меня – наоборот… Ты почему так улыбаешься? – спросила она.
– Ты сама себя не видишь, – ответил он, уже не скрывая улыбки. – Знаешь, как ты сейчас сказала? Так девчонки говорят, когда в «классики» какие-нибудь играют. Точно таким голосом. Это все неважно, – сказал он, помолчав. – А если ты мне хочешь сказать, что это только сейчас неважно, а потом будет важно…
– Не хочу! – быстро произнесла Ева, на мгновенье прижимаясь щекой к его груди. – Что я тебе могу сказать про какое-то «потом»? Я даже не знаю, что через минуту будет. И знать не хочу!
– Через минуту мы дойдем до Столешникова, – сказал он. – Несмотря на всех Аннушек с их подсолнечным маслом. Хотя погоди… – Артем вдруг присмотрелся к витрине, рядом с которой они остановились. – Посмотри, что здесь!
– Что? – проследив за его взглядом, оглянулась Ева.
В витрине у нее за спиной в самом деле были выставлены необычные вещи.
На круглых, без лиц, болванках красовались разноцветные шляпы, шляпки и шапочки. Свисали вниз боа из пышных перьев. Во множестве вились ленты из атласа, шифона, тафты, муара и еще каких-то тканей, названий которых Ева не знала. Блестел рассыпанный бисер. Причудливо изгибались искусственные цветы – розы, лилии, ирисы, ромашки. Красовались черные и красные маски, усыпанные блестками.
Во всем этом чувствовалась такая великолепная театральность, что казалось, сейчас витрина распахнется и прямо из нее выйдут на тротуар персонажи комедии дель арте.