Неприкаянность
Шрифт:
тот самый, что сама разлила, окрасив им весь белый свет, –
и повторила отраженьем всего и вся (сказал Платон)
очей первоначальных краски размытой каждый полутон.
Теперь – о тёмном глазе. Тёмный
хранит и отвергает Слово.
Того хранит и отвергает, Кто именем не именован.
Хранит и отвергает мир, хранит и отвергает снова.
Он – “Нет” всегда тому, что “Да”.
“Нет” – вот его первооснова.
Ещё задача вот какая
Тебе:
Понять что это значит – “я”…
Сперва впиши в тетрадь меня,
а после вычеркни. Произнеси негромко
что вычеркнул. Негромко, ибо эхом
вернётся громкий звук. Помеха
всему, что есть, запомни, – повторение.
Оно есть грех, не знающий прощения.
Помимо существительных, любые части речи
не забывай вычеркивать при составленьи речи.
И меньше этих существительных имён!
Я знала одного поэта. Он
кретином сущим был – он заносил
в тетрадь любую существительную ахинею,
и, никогда не расставаясь с нею,
с тетрадью, раскрывал её при встрече и глаголил:
“Америка! Оплот! Свобода! Вечность! Воля!”
и прочее. Когда не стало сил,
я попросила пояснить. Он пояснил –
сказал: "Представь, такая вот поэзия!”
Недавно он преставился – и рада я донельзя.
Ещё я рада моему акценту,
как памяти о том, что
родина не здесь,
а время знает категорию “давно”;
в другом пространстве след исчез не весь,
а лиходейство не завершено;
превечный Рим по-прежнему стоит,
но купола над храмом нет, – разбит.
Ещё: никто не стоит нынче правды. Лги!
Никто не слышит крика “Сгинь!”
Идёт орда идиотов. Нет, – пришла.
Не просто идиоты, – шлак.
Взгляни – какие омерзительные лица!
От шлака прежнего их отличает лишь уменье длиться.
Не мудрствуй, говоришь, не поднимайся глубоко –
чем выше яма, тем труднее возвратиться…
Куда, однако? Низко, высоко –
не всё ли яма? Где её граница?
И что, скажи, такое в яме дно –
не опрокинутый ли пик оно?
Но как бы ни было, – не удалюсь, не досказав.
Ты прав: всему начало – словеса.
Как и Тебе, мне есть о чём поведать
из прошлого. Я тоже верю в кредо,
что главное – продлиться. Говорят,
никто под Богом (как и Ты) не свят.
Я девочкой… Увы, не превратиться
тем, кто похож на жабу, в принцев.
А принцам – даже лучшим душам –
не привыкать давить лягушек.
И ничего иного вроде
в истории не происходит.
Чего желают эти принцы?
Все
для них, лягушка, и тебя
они в самих себя, “любя”,
преображают. Подражают
при этом все Тебе. Но я
Тебя, правителя всея
земли, не чту.Черты
Твои… Да что черты –
ничем не нравишься мне Ты!
Ты прав: во мне клокочет гнев…
Но этот гнев любви Твоей вдвойне
добрей. Никто покамест не готов
вообразить себе мою любовь.
А посему итог всему – прощание.
Банальное не признаёт нюанса.
Реальность вышибла меня из транса,
и там, в реальности, – к заглавной полосе,
к центральной улице, стремятся все.
Не уповая больше на мою
способность быть не в центре, на краю,
иду туда, где все, курю табак
и кофе пью. Трясу под шаг
угарной головой и, слепо
бредя, роняю наземь пепел –
сомненья, образы, слова, –
всё, чем набита голова.
Учусь теперь не помнить. Лгать красиво.
С собой прощаюсь суетливо.
Смотрю как расстаётся на рассвете
со мною тень моя. Как с детством – дети.
Как плоть – с душой… Стараюсь не тужить:
лишь неживые и умеют жить.
(1992)
Пер. Нодар Джин
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
Картины из детства взрывают память,
как птицу фламинго – её же краски.
С прошлым всякая связь абсурдна,
как привязь на шее верного пса,
который после смерти хозяйки
продолжает стеречь опустевший дом.
Стережёт и лает пёс, – причитает
над своей и покойницы злой судьбой.
А я сокрушаюсь, что не решаюсь
сорвать с него цепь нецепкой рукой,
чтоб скотина не жалась, чтоб она сбежала
к несвоей беде от чужой вины.
Жизнь – это сумма того, что запало
в память, и боли. Доли равны.
И я не жажду того, что – каждый:
продолженья. Какой бы цены
оно ни хотело, – рождения тела ли,
обретения ли новизны.
Спешу сквозь жизнь, – как сквозь деревню
спешат прогнать катафалк с лиходеем
под взгляды боязливые и гневные.
А вернуться мне никуда не хотелось.
Пер. Нодар Джин
ЖЕСТОКОСТЬ