Непокоренные
Шрифт:
На дорогах своих скитаний, - а бродил он все время, то один, то с Валей, - ему встречались тысячи людей. У случайных костров люди говорят откровенно. Он прислушивался.
Старики тосковали по оружию. Молодые парни, бежавшие от невольничьего плена, открыто спрашивали путь к партизанам. Он присматривался к ним. Одним отвечал, пожимая плечами:
– Та хто его знает! Як бы я знав, той сам бы пишов...
Других отводил в сторону, давал безобидный адресок - первое и простое звено длинной цепочки.
Потом он узнавал в отрядах своих крестников.
–
– Та ничего! Воюем! - браво отвечали хлопцы.
Ночи в партизанском отряде были для Степана и счастьем и отдыхом. Здесь он был у своих. Здесь, на малой советской земле, или - как у шахтеров - даже под землей, в забытой шахте, он чувствовал себя легко и привольно. Можно было спину разогнуть. Можно было маску скинуть. Можно было вольно засмеяться, назвать человека дорогим именем "товарищ".
Но засиживаться здесь ему было нельзя. Его ждала стонущая, мятущаяся земля, - без него она сиротела.
– Может, на дело меня возьмете? - упрашивал он командира партизанского отряда. - Что ж это я? И моста не взорвал, и гранаты не кинул. Придут наши, и похвалиться нечем.
– Иди, иди! - добродушно ворчал в ответ командир отряда бурильщик Прохор. - Иди, свое дело делай. Без тебя тут управимся. Ты свои гранаты кидай!
Он шел и кидал свои гранаты - листовки, начиненные страшной взрывчатой силой - правдой. Их читали жадно, как дышат в подземелье, - лихорадочными глотками. Кто прочел - рассказывал соседям, а кто прочесть не успел рассказывал свое, о чем самому мечталось. Как осколки гранаты, разлетались по всей земле обрывки фактов, лозунгов, идей, но и они поражали самого страшного врага закабаленного народа - безверие.
– Про листовку слышал? Ага! Значит, жива наша правда, не потоптана! Значит, есть где-то люди! Значит, есть у них с кем-то связь! Значит, и армия наша стоит нерушимая, скоро придет на выручку.
Случалось и Степану во время скитаний читать свои листовки. Он читал их так, словно впервые видел, - жадно, как все. Наклеенная на заборе листовка вызывала и в нем новый прилив веры. И он искал в ней между строк, им же самим написанных, новые факты.
Смерти он не боялся. Он и не думал о ней теперь, будто ее и не было вовсе, будто люди ее, как и бога, выдумали себе на страх. Он не боялся, что его узнают на большой дороге. В седом, бородатом, рваном мужике теперь не узнать Степана Яценко. Могут выдать? Ну что ж. Значит, плохо подобрал людей, плохо воспитал, виноватить некого.
Он теперь редко бывал у себя в штаб-квартире, жил на большой дороге, на людях, среди тачечников и бродяг, внезапно появлялся на шахтах и в поселках и так же внезапно исчезал. Иногда верным людям он назначал встречи на дороге и на свидание всегда приходил в срок.
– А мы полицмейстера убили, - докладывал ему молодой кучерявый паренек, чем-то очень похожий на Васю Пчелинцева.
– Убили? Ну, молодцы, молодцы!
– Нам бы теперь, дядя Степан, - захлебываясь от восторга, говорил парень, - нам бы с партизанами связаться. Такой можно налет произвести!..
– Это подумать
– Убили. Наповал.
– Хорошо, хорошо. Теперь, Василек, тебе придется идти служить в полицию.
– Мне? - бледнел паренек и растерянно улыбался. - Вы это шутите?
– Нет, Василек, не шучу. Серьезно, - отвечал он и нежно глядел на юношу.
– Так меня... меня же все затюкают. Меня и отец проклянет!
– А это стерпеть придется.
– А наши придут, что ж я им скажу? - чуть не плача, говорил юноша. Все партизаны, а я - полицейский...
– А это я на себя возьму.
– Так ведь, дядя Степан... - сдавленным шепотом продолжал Вася, - ведь убьют!
– А смерти, Вася, нет. Ее выдумали. Есть капут для трусов и бессмертие для героев, середины нету. - Он обнимал за плечи Васю, привлекал к себе. Жаль мне тебя, Василек, - тихо говорил он, - жаль! А идти в полицию надо, больше некому идти. Ты десятилетку кончил, по-немецки немного знаешь. Надо идти. Надо!
И Василек шел служить в полицию. Теперь у Степана везде были свои люди; они сообщали о немецких планах, выручали подпольщиков, помогали партизанам.
Пожилой слесарь докладывал Степану о депо. Сидели тут же у дороги, в стороне от поселка.
– Пустил немец депо! - огорченно вздыхал слесарь. - Вот ведь как!
– Да... неудачно это...
– Теперь мастеров ищет. Паровозы пришли, целое кладбище. А мастеров нет.
– Да...
– Ну, наши мастера не пойдут. Мы им так и сказали, и молодым и старикам: если которая сука пойдет работать в депо - ну, проклянем без снисхождения!
– И не идут?
– Не идут! - радостно-удивленно восклицал слесарь. - Скажи-ка, а? Ни один человек!
– Хорошо! Очень хорошо, - потирал Степан щеку. - А ты, Антон Петрович, пойдешь!
– Я? - растерянно улыбался слесарь. - Нет, зачем же? Обижаете... И я не пойду...
– Нет, пойдешь! На работу станешь. И паровозы возьмешься чинить. А готовые будешь калечить.
– Понимаю... - бледнея, отвечал слесарь. - Понимаю я. Воля твоя, товарищ Степан, пойду. Убьют меня мастера за это дело, а пойду. Понимаю.
И никто из людей, которыми двигал Степан, не спрашивал ни его, ни себя, по какому праву распоряжается ими этот бородатый, похожий на бродягу человек. Они знали, кто стоит за ним. Родина? Нет, родина стояла за всеми. Но только за ним стояла партия. Партия вручила ему власть над их душой.
Представляя людям Степана, председатель подпольной сходки говорил: "Этот человек пришел к нам от партии", - и все подымали глаза на Степана. Этот человек пришел к ним от партии. Он, как посланец партии, шел по этой вздыбленной, набухшей гневом земле, - ему верили.
– Куда ты теперь идешь, Степан? - спросил Тарас сына.
Костер погас, только одна головешка все тлела, покрылась синеватым пеплом и, как глазок, выглядывала из золы. Завернувшись в мокрый плащ и съежившись, спал Петр Петрович. Парикмахер ворочался во сне и стонал.