Непобедимое племя
Шрифт:
– Значит ты, как тебя там, – начал я, – самый быстрый на западе или самый меткий?..
– Самый удачливый, – смялся Брэдли и застенчиво отвернул лицо.
Я расхохотался. Тейлорс подхватил смех, забирая у меня пустую рюмку. Пышные седые бакенбарды старика подпрыгивали вместе с отвисшими щеками. Брэдли раскраснелся, а вены на его висках взбухли. Он хотел что-то сказать, открыл рот, но захлопнулся, снял серую шляпу с головы и положил ее на стойку. Было видно, что он злится, но ничего сделать не может. Другой бы двинул мне по роже или еще чего хуже, но этот держался. Я сразу
– Так что? – сухо спросил он.
– Я подумаю, – ответил я и встал из-за стойки. Ноги ощущались ватными, меня слегка шатало.
Я подошел к двустворчатым дверцам, что висели на скрипучих проржавелых петлях и качались всякий раз, когда дунет ветер, обернулся на Брэдли. Он надел шляпу и громко сказал:
– Завтра в это же время!
Я никак не отреагировал. Вышел и направился к дому. Там меня ждала Сьюзен. Мы не были женаты. Сожительствовали, вроде так это называется. Об отношениях не распространялись.
Я прошел в крохотную кухоньку моего небольшого двухэтажного дома, что достался от матери, положил газету на стол, пододвинул ее к локтю замечтавшейся Сьюзен и произнес:
– Новая статья. Там про аджа написано.
Сьюзен, как обычно, улыбнулась, встала, поцеловала меня и задала свой коронный вопрос:
– Ты голоден?
Да, в ту минуту я действительно был голоден. Меня не трогало то, как она реагирует на мои статьи. Пара из нас вышла странная: тихая, будто две мертвые куклы. Возможно, мы подходили друг другу, но с другой стороны, меня она совсем не интересовала. Была скорее дополнением в пустующем доме, чтобы скрасить мое одиночество.
Вечером, после ужина я вышел на улицу. Там, на своей истрескавшейся деревянной лавочке я проводил закат. Смотрел на горы, придумывал себе, что может быть за ними. Под утро, когда полоски солнца осветили их хребет, я вернулся в дом. Сьюзен еще спала, а я, как последняя скотина, завалился рядом, тем самым разбудив ее. Проспал добрую половину дня. Очнулся от противного скрежещущего голоса, что доносился с первого этажа. Это была миссис Хамлоу, матушка Сьюзен. Женщина из тех, что любит чистоту и порядок. К ее великому сожалению, таких слов в нашем доме будто и не знали. Не хочу ругать Сьюзи, но хозяйка она так себе, ленива, да и плохая повариха. Не представляю, что бы творилось, будь у нас дети. Возможно, я зря ее ругаю. Молода она еще, на десять лет младше меня. Девахе едва стукнуло восемнадцать, а тут зачесалось ниже пояса. Ну да ладно, это все неважно.
Так вот, миссис Хамлоу я совсем не любил и видел такую же отдачу от нее. За одним столом мы не могли находиться более десяти минут: то она начинала пререкаться, то я. Черт ее знает, что там на уме: может мужика давно не пробовала, может, боялась за дочь, но, скорее всего, дело в ее сучном характере.
Я вышел из комнаты в ночной пижаме. Знаю, что такой мой вид сильно раздражал миссис Хамлоу, но ничего не поделаешь, ведь дом мой и правила в нем только мои. Она здесь никто, и даже ее дочь Сьюзен, как бы я хорошо к ней не относился, тоже никто.
Миссис Хамлоу стояла в холле. Ее пожухлое лицо походило на пекан. Она молчала и
– Что на завтрак? – спросил я у Сьюзен.
Та что-то промямлила. Я не расслышал, но хмыкнул, будто понял. Мне было все равно, чем она сегодня попытается отравить меня. Настроения не было. Наверное, из-за присутствия ее матушки. Я взял газету, деловито раскрыл и начал неспешно ходить глазами по строкам собственной статьи. Я помнил ее наизусть, но в тот миг это было лучшее, чем я мог себя занять.
– Что-то не так, Теодор? – расторгла тишину миссис Хамлоу.
Я не ожидал этого, но быстро сообразил.
– Нет-нет, все в порядке, – с издевкой произнес я. Мне и самому был отвратен мой голос. Представляю, каково было ей.
– Я пришла увидеть свою дочь! – сказала Хамлоу. – Или это запрещено?
– Увидели? – спросил я.
Та запыхтела, отвернулась и смешно затопала каблучками. Она всегда так делала, когда злилась, а меня это забавляло. Когда я встал и подошел к Сьюзен, чтобы поцеловать ее в шею, Хамлоу оживилась. Я знал, что ее это взбесит. Она как-то недружелюбно вскочила и посмотрела на меня. Ее лицо скукожилось еще сильнее, губы вздулись, а чуть рыжеватые волосы на свету торчали в разные стороны, как у ведьмы.
– Можно вас на минутку, Теодор? – проскрежетала она и направилась к выходу.
Я все же поцеловал Сьюзи, а потом пошел к миссис Хамлоу. Та, сложив на груди руки, ждала меня на крыльце, нервно постукивала носком одной ноги по настилу и презрительно прошивала меня взглядом. Я спокойно спустился по ступеням и прошел к излюбленной лавочке, что одиноко дожидалась меня под унылыми ветвями ивы. Завидев возле соседнего дома миссис Мириголд, изобразил улыбку. Она как обычно развешивала во дворе белье. В руках держала большой таз, а изо рта ее торчали несколько прищепок. Она неестественно вертела своим огромным задом и мычала какую-то мелодию, а двое ее отпрысков носились рядом и пинали мяч.
– Здравствуйте, миссис Мириголд, – заботливо сказал я.
Она обернулась, поставила таз на землю, вынула изо рта прищепки и улыбчиво ответила тем же.
– Сегодня вы прекрасны, как Химера! – сказал я с интонацией поэта, а потом усмехнулся в душе.
– Химера? – удивилась она. – А кто это?
– Неважно, – ответил я, снова ухмыльнулся и добавил: – Главное, что вы прекрасны!
– Вы тоже, – смущенно сказала она. – Пижама вам очень идет!
Она засияла в улыбке, щеки зардели. Странная она. Приехала сюда несколько лет назад. Ничего не знает, даже писать не умеет. Пару раз прибегала с просьбой начеркать письмо для мужа. Говорила, что тот на войне уже пять лет. Вот только мне интересно, от кого детишки берутся, ведь двое точно не доросли до пяти, да и грудничок из дома часто воет.