Неосторожность
Шрифт:
Мимо них проходят по тротуару другие пары. Проезжает такси. Гарри его едва не упускает. Он свистит и кричит, и автомобиль резко тормозит. Они садятся в машину, называют адрес отеля. Огни Парижа светят только для них. Иной реальности нет. Они здесь и сейчас. Любовники в Париже. Они словно боги, тайно живущие среди смертных. Кроме них ничего не имеет значения. Внешнего мира не существует. Мир для них – вот эта Франция, этот Париж, эта комната, эта постель.
9
Последний день. Бульвары блестят от дождя. Клэр сидит в одних трусиках на постели,
Она вздыхает.
– Ты чего? – спрашивает Гарри.
– Я просто не хочу, чтобы это кончалось, понимаешь? Не хочу возвращаться к реальности. Не в том смысле, что хочу остаться в «Ритце». Я хочу быть с тобой. Я даже не знаю, когда опять увижу тебя.
Он подходит к кровати и садится рядом с Клэр. Она протягивает ему дольку апельсина.
– Оно не обязательно кончится, – говорит Гарри, кладя руку ей на бедро.
– Можешь пообещать? – Ее глаза открываются шире, вглядываясь в него. – Я хочу верить тебе.
– Да, могу.
– Я прошу слишком многого.
– Мы не можем просто оставить все, как есть? А вдруг ты устанешь от меня? Встретишь кого-нибудь помоложе? Мне грех жаловаться.
– Мне никто не нужен.
– Это ты сейчас говоришь. А когда у меня выпадут волосы и зубы, призадумаешься, – говорит Гарри, смеясь. – Я намного старше тебя. Вряд ли тебе захочется менять мне калоприемник на праздничных обедах.
– Чушь. Ты станешь потрясающим стариком.
– У меня может начаться недержание. Это изрядно потрясает.
– Прекрати! – восклицает Клэр, ударив его подушкой. – Ты меня опять смешишь, а мне не до смеха.
– Как можно не хотеть смеяться? Запомни, смех – лучшее лекарство. Ты когда-нибудь была на похоронах? Всем всегда очень нравится, когда старый друг покойного начинает рассказывать совершенно неподобающие истории.
Они похожи на детей на круизном лайнере. Где-то за горизонтом ждет порт, в котором надо будет сойти. Но пока они только играют в это.
Я часто размышлял, о чем Гарри думал в те дни. Ощутил ли хоть раз вину и сожаление? Он вел себя, словно у него не было жены и ребенка. Неужели забыл о годах, проведенных с ними, о том, как они вместе смеялись, делили боль и радость, о людях, чьи жизни они затронули, чьи жизни он и Клэр могли разрушить? Куда он шел? Надеялся, что Мэдди не узнает? Может, он и хотел, чтобы узнала?
Больше всего меня озадачивает в поведении Гарри естественность, с которой у него все получилось. Словно он был рожден для измены. Возможно ли, что каким-то мужчинам она дается легче? Особенно писателям, актерам или шпионам – тем, кто так привык вживаться в другую личность, в иную жизнь, что теряет контакт с той единственной жизнью, которая важна.
Мне кажется, многие на его месте переживали бы или хотя бы нервничали. Боялись, что его поймают. Обман раскроется, и домашняя жизнь рухнет.
Но Гарри все далось легко. Вероятно, он не думал, что жизнь полна настоящей боли и настоящих испытаний. Полагаю, он всерьез работал над книгой, но разве это не часть творческого процесса? Разве художник не должен страдать? В каком-то
Даже в колледже, где он был героем и всеобщим любимцем, он сблизился с Мэдилейн. Ей он был нужен больше, чем остальным, и он посвятил себя этой священной ответственности. Вероятно, чувствовал в Мэдди какой-то надлом, что-то, что под силу исправить только ему – и, осознав это, позволил себе полностью принадлежать ей. Я не говорю, что Гарри ее не любил. Верю, что любил. Но Мэдди нуждалась в нем или в ком-то вроде него. Вряд ли ему самому был нужен кто-то. Гарри всегда был самодостаточным, уверенным в своих способностях и ни разу в них не усомнился. Не возникало повода. Гарри упорно трудился, что это был труд, схожий с тем, который талантливый атлет вкладывает в тренировки. Он помогает ему быть лучшим в игре, в которую большинство из нас не надеется сыграть, да и не делает вид, что мог бы.
Уловил ли он в Клэр нечто, что мог исправить? Или это был всего лишь эгоистичный порыв? Мэдди предназначалась ему одному? Может, после многих лет, когда он был тем, кем его видели окружающие, он позволил себе взять то, чего хотел – даже если это вело к разрушению всего остального?
Разумеется, в жизни ничто не бывает настолько умозрительно. Его предательство выглядело так же естественно, как болезнь, как рак, тихо растущий в теле, а потом неукротимо вырывающийся, когда не останется ничего, способного его сдержать.
А Клэр? Я никогда не винил ее, хотя многие считали, что надо бы. Она была красивой, чувствительной, впечатлительной. Живой. Рвущей жизнь вместе с корнями. Нуждалась в любви и внимании.
Как она могла не очароваться Гарри? Ей с таким же успехом можно было запретить чувствовать траву под ногами или соль моря на губах. Это все равно, что велеть мотыльку не лететь на огонь, а цветку приказать не распускаться. Нет, если я кого и виню, то Гарри. Это ему, герою колледжа, бывшему морскому пехотинцу, не хватило смелости и преданности. Соблазниться легко, устоит только по-настоящему сильный. Он должен был бы суметь, но он, образцовый во всем, оказался слаб.
Я мог бы и дальше описывать, как они занимались любовью, гуляли по улицам, держась за руки, как настоящие влюбленные. Как разжигали друг в друге страсть – страсть к жизни, к любви, страсть, горевшую ради себя самой. В конце концов, это эгоизм и жадность – хотеть больше, чем идет тебе на пользу. А они пожирали жизнь, торжествовали над ней. Кто будет их винить? Мало что так захватывает, так опьяняет, как сознание того, что есть кто-то, всецело тебя желающий. И если это не дозволено, тайно, запрещено, возбуждение лишь растет. Кто в такие минуты думает о других? Они не имеют значения, когда существуете лишь вы двое в своей маленькой спасательной шлюпке. Есть лишь желание. Стыда нет.