Немецкий мальчик
Шрифт:
Она подняла голову и перехватила взгляд Майкла.
— Твоя подруга очень хороша без одежды, — сказала Элизабет. (Это невинное замечание или она догадалась, что у него на уме?) Она отступила на пару шагов и снова взглянула на картину. — Лицо такое умиротворенное, будто она вообще ни о чем не думает.
— А по-моему, мы всегда думаем, даже когда сами того не замечаем.
— Нет, я не говорю, что она спит на ходу. Просто, в отличие от нас, она ни о чем не тревожится, потому что… потому что знает.
— Что
— Ну, трудно объяснить… Все, что мы забываем за суетой.
— Видимо, этот портрет лучше, чем я думал.
— Ты хороший художник. — Элизабет не сводила глаз с обнаженной девушки. — Она как живая.
— Она и впрямь живая, — подначил Майкл, но по озадаченному лицу Элизабет догадался, что его не поняли. — Художники используют свет, вернее, то, как он падает. — Он подошел к мольберту и показал на лицо модели. — Вот, смотри, на щеках, на верхней губе, на подбородке.
— Да, теперь вижу. — Элизабет подняла голову и вгляделась в его лицо. — Свет здесь и здесь. — Она едва не коснулась его щеки и подбородка.
— Чай готов, — сказал Майкл и отвернулся.
Элизабет отложила свою книгу и села на стул, поставив чашку на колени.
— Будь я художницей, наверняка тоже видела бы четко.
— Художники видят то, что разрешают себе увидеть, и не четче остальных. Мы такие же слепцы, как и все. По сути, мы пишем свою слепоту, но, как правило, стараемся не лгать.
— А ты стараешься? Ну, быть честным?
— Трудно сказать. Когда работаю, порой кажется, что я вижу так, как видел бы, не будь я столь самоуверенным и… просто человеком. В такие моменты красиво все: и пыль на полке, и кусок угля — в них словно боги живут. А потом, допустим, на следующий день, я вижу на холсте самообман и не понимаю, чем восторгался накануне.
Майкл гадал, не лишилась ли Элизабет дара речи, услышав такой ответ. Она даже в лице изменилась: неужели размышляет над ерундой, которую он болтает?
— Но раз ты чувствуешь самообман, значит, правду о себе тоже чувствуешь, и это ведь хорошо? — произнесла она, тщательно подбирая слова.
— Элизабет, я надеюсь, что это правда.
— Я уверена. А ты так не думаешь?
— Нет, — ответил Майкл и расхохотался. — Все, больше думать не могу. — Он сел на пол по другую сторону от камина.
В углы комнаты наползли тени: зимний день догорал. От ветра дрожали окна.
Элизабет смотрела на огонь. При таком свете она была особенно красива, но Майкл чувствовал, что говорить ей об этом не стоит. Модель или женщина, которую ему хотелось соблазнить, догадались бы, что лесть — лишь ритуал, попытка пробить броню осторожности.
— Я хотел бы написать твой портрет. Не сейчас. Как-нибудь потом.
Он поднялся, чтобы подбросить угля в камин, а Элизабет наклонила голову и стала смотреть на свои колени. Ему захотелось коснуться
Пламя разгорелось с новой силой и зашипело, временами вспыхивая синим и зеленым. За окнами стало тихо. Наверное, пошел снег. Теперь Майкл слышал, как шелестит дыхание Элизабет, как она глотает чай.
— Я должна тебе рассказать, — тихо начала она. Майкл молчал, зная: одно слово — и девушка замкнется. — Я всегда думала, что я вообще никто. Что я как будто из воздуха или… пустоты. А когда впервые увидела тебя, поняла, что это неправда. Ты был для меня началом — я начала понимать, что я — это я. — Элизабет потерла ладони, и Майклу захотелось их сжать, чтобы не мельтешили. — Видишь, я странная.
Тишина. Казалось, в комнате подскочило давление. Воздух словно потяжелел.
— Можно еще кое-что скажу? — Чтобы больше не тереть ладони, Элизабет судорожно переплела пальцы. — Совсем недолго, пару секунд, я была не только в этой комнате, я была и на улице, я была везде. И я как будто знала все. Понимаешь?
Он хотел ответить, но нет, слова привяжут к этому мгновению, а мгновение должно лишь кануть. Элизабет явно была отважнее Майкла, потому что протянула руку и коснулась его ладони.
— Наверное, не понимаешь. Я бы на твоем месте не поняла.
В отличие от большинства женщин в такой ситуации, она не смутилась и не испугалась. Майкл снова почувствовал себя ответственным за то, что пригласил сюда молодую девушку, и за ее безрассудство. Как же она согласилась прийти? Не знала ведь, что может ему доверять! Или знала? Ее пальцы касались его ладони, и Майкл их не удержал.
— Очень странно жить и ощущать, что живешь, — вслух сказал он, сам не понимая, что это значит.
Элизабет убрала руку, откинулась на спинку стула и улыбнулась, словно ее сомнения исчезли.
— Когда в следующий раз приеду на Нит-стрит, познакомишь меня со своим отцом? Ну, когда ему станет лучше.
— Я с удовольствием вас познакомлю, только лучше папе не станет.
— Станет, обязательно станет! — убежденно возразила она. — Ты должен надеяться. Сдаваться ни в коем случае нельзя.
— Кривить душой — тоже.
— Значит, за тебя нужно надеяться мне, и я буду, обязательно.
Элизабет, разумеется, не знала, что его отец умирает, но в душе Майкла черным огнем вспыхнуло раздражение. Нежности как не бывало, чему он мрачно обрадовался. Какая нежность? Он ведь собрался уезжать из Лондона. Необходимость избавиться от Элизабет, ее доверия, надежд и детской проницательности захлестнула его с головой. Майкл поднялся, включил свет, и девушка вздрогнула от ослепительного сияния ламп.
— Элизабет, я забыл: сегодня у меня еще дела.
Девушка заглянула ему в глаза. Майкл отчаянно боролся с желанием взять свои слова обратно.