Немецкий мальчик
Шрифт:
Сборы заканчивались, девушки поправляли волосы, а Вера домывала посуду. И тогда это случилось.
В гостиную вошел Майкл, и Элизабет, убирая дополнительный бутерброд в бумажный пакет, подняла голову. Майкл замер, словно между дверью подвала и буфетом выросла стена. Нет, она вовсе не миф, эта стрела Амура; она пронзает сердце — и сердце на миг останавливается.
Все случилось почти мгновенно и незаметно для Рейчел, Веры и Ады Хоббс, которая как раз снимала пальто, но, взглянув на Карен, Лидия поняла: от нее мимолетная сцена не укрылась.
— Художник! — воскликнула Карен. Она улыбнулась, наверное,
— К сожалению, нет.
— Ах, какой ты гадкий! Нашим сестренкам только бы побегать и в игры поиграть. Если бы ты поехал с нами, то написал бы мой портрет. Клянусь, я сидела бы как пришитая! И всем было бы здорово.
После таких слов любая другая девушка показалась бы дешевкой, но Карен Оливер подкупала своей отвагой. «Девушки-звезды очень рискуют, — подумала Лидия. — Они слишком многого ждут от жизни, поэтому часто разочаровываются и страдают».
— Элизабет, ты готова? — спросила Рейчел.
Элизабет слегка покраснела — то ли от встречи с Майклом, то ли от наглости сестры.
Майкл вежливо кивнул им троим и потянулся к Элизабет — почти незаметный жест, будто хотел ее коснуться, но не посмел.
— Да, — тихо сказал он, словно себе самому. Затем развернулся и ушел.
Элизабет и Карен стали приезжать на Нит-стрит каждое воскресенье. Девушки часами просиживали в комнате Рейчел, болтали и крутились перед зеркалом. Ничего предосудительного, но Лидию раздражали ссоры и борьба Рейчел и Карен за влияние на Элизабет. Взрослые девушки, а чуть не дрались за то, кого ей любить больше.
— Солнышко, дружбу в драке не добыть, — как-то раз сказала внучке Лидия.
— Бабушка, я и не дерусь! Просто не позволяю Карен командовать. Она твердит, что знает, как лучше для Элизабет, а сама не знает ничегошеньки. Если не вмешиваться, Карен ее своей марионеткой сделает.
— Беда с вами! — вздохнула Лидия. — Мне не следует говорить, но смотри не проиграй. Они же сестры, с этим не поспоришь.
— Бабуля, милая, ни о чем не беспокойся!
Негодницы дрались за Элизабет, как голодные собаки за кость.
Майкл появлялся дома все реже и реже. Он где-то работал и складывал деньги в жестянку на полке в буфетной.
— Бабушка, я портреты рисую, — пояснил внук, когда Лидия спросила, откуда деньги. — Мне заказывают портреты и платят.
Почему-то в голосе Майкла слышалась горечь. В последнее время он с Лидией почти не разговаривал. С тем, что у молодого человека своя жизнь, Лидия смириться могла, а вот с его несчастным видом — нет.
Странно, что Майкл не бывал дома по воскресеньям, когда приезжала Элизабет. Лидия даже решила, что в день пикника ошиблась. «Вдруг у Майкла кто-то есть? — думала она. — Вокруг столько одиноких женщин, а он чудо как хорош».
Лидия не считала себя сентиментальной особой, склонной выдумывать неизвестно что, — все сантименты погибли три года назад вместе с Лемюэлем, — но случившееся между ее красавцем-внуком и тихой милой девушкой было как глоток свежего воздуха.
Разумеется, каждое поколение живет по-своему, и Лидия опасалась, что приняла желаемое за действительное, что слишком увлеклась мечтами об их романе, — они же едва переглянулись. Лидия надеялась, что после всех страданий
Возможно, между Элизабет и Майклом что-то произойдет, но где и когда ей, Лидии, знать не дано.
Как бы то ни было, сестры Оливер заметно разрядили обстановку, и жизнь в доме как будто началась заново. Возобновились пикники и походы по магазинам, а Вера перестала откладывать все до выздоровления Альберта.
В последнее время Альберт не разговаривал, и Лидия знала: он может, но не хочет. Лидия успокаивала себя мыслью, что сын научился покидать искореженное тело, отрешаться от настоящего и навещать Лемюэля или смотреть крикет с погибшими друзьями.
Порой он отсутствовал часами, а порой выпорхнуть из тела не удавалось, и его агония отбрасывала мрачную тень на каждый стул, каждую тарелку с едой, каждую секунду, когда Лидия дышала полной грудью, а поделиться воздухом с сыном не могла.
6
По Тоттнем-корт-роуд громыхали автобусы. Тротуар заполонили разморенные жарой завсегдатаи магазинов: они медленно брели вдоль витрин, то и дело останавливаясь поглазеть на платье, шляпу, живые цветы или отбивные, красиво уложенные на мраморные доски. Клерки носились между праздно шатающимися покупателями, как весенние ручьи между скалами, — кто-то спешил в паб, чтобы пропустить стаканчик, кто-то в скверик, бутерброд съесть.
Выхлопные газы мешали дышать, лошади кашляли — и тягловые с большими подводами и экипажами, и верховые, — громко пыхтели и звенели богатой упряжью. Густо обмазанные маслом копыта цокали по брусчатке и глухо стучали по засохшему навозу. Отчаянно работая педалями, стайки мальчишек-курьеров пробивались сквозь смрадную духоту, лавировали между машинами и взмокшими от пота лошадьми.
На соседней Перси-стрит было куда прохладнее и тише, меньше транспорта, меньше пешеходов. Магазины здесь подобрались особенные, в такие праздношатающийся не заглянет. На первом этаже предлагали товары для художников, багетчиков и литографов, а комнаты наверху и в подвале по умеренным ценам сдавались под жилье и студии. В местных буфетах и ресторанах подавали простые блюда и напитки, а хозяева не возражали, если гости подолгу курили, писали или спорили о политике и искусстве, уже давным-давно опустошив тарелки.
Фрэнки забронировала столик, но в «Эйфелевой башне» было всего лишь двое посетителей, да и те ее знакомые. Она поздоровалась, но к ним не подсела. Дуглас и Вениша оживленно беседовали, и Фрэнки вспомнила Эдди Сондерса, носильщика, которого пол года назад приводили к ней в дом. Она догадывалась, что произошло: Дуглас влюбился в Сондерса, Вениша невозмутимо терпела, а бедняга Сондерс влюбился в прекрасную Венишу. Да, сценарий известный.
Фрэнки села за столик у окна на улицу и закурила. Официант принес водку, и Фрэнки глотнула, втянув кубик льда: для сентября день выдался чересчур жаркий. За спиной гудели голоса, на кухне шипел горячий жир. От запаха топленого масла, чеснока и помидоров пустой желудок жалобно заурчал.