Немцы в городе
Шрифт:
– Сам там поройся, – сказал Викентьич. Он сидел за своим столом, заполняя какие-то бумаги.
– Угу, – сказал я и пошел к чану, на приятный запах химической свежести, наверное, какого-то стирального порошка.
На этот раз выбрать робу оказалось еще труднее, потому что я раздался в плечах уже до размера пятьдесят второго – пятьдесят четвертого, а робы в большинстве были маломерными, севшими от множественных стирок.
Дверь с шумом распахнулась и в конторку ввалился патлатый слесарь из ремонтников.
– Вон,
Он закинул окровавленную робу в чан с грязной одеждой и подошел ко мне.
– И тебе тоже «здравствуйте», – буркнул, не поднимая головы, Викентьич.
Слесарь дождался, когда я забракую из-за узости в плечах вполне приличную, почти новую куртку, и поспешно ее схватил, потому что в конторку вошел кузнец с аккуратным бурым свертком в левой подмышке.
– Трудно слонам с одеждой, – с наигранным сочувствием бросил мне ремонтник и хохотнул, а прекративший заполнять какой-то бланк Викентьич повернулся на стуле и сказал:
– Что-то ты тезка, действительно, того… разнесло тебя, короче, не по-детски. Со вчерашнего дня кило пять прибавил. Как такое может быть, не представляю. Люди годами качаются, а ты…
– Могу в ученики взять, – сказал, оценивающе пробежав по мне глазами, Вакула. – Кузнец профессия штучная, их нынче нигде специально не готовят. Ты как?
– Да не знаю… Смотря, сколько там платят.
Я почувствовал себя слегка не в своей тарелке, как всегда, когда на меня было обращено общее внимание, и нарочито беззаботно сказал:
– Чего смурной-то такой?
– Да солярку увели, – хмуро сказал кузнец, – целую канистру.
– Вместе с канистрой? – спросил Викентьич.
Он отбросил шариковую ручку, встал, с кряхтеньем потянулся и подошел к нам.
– Да в том-то и дело, что нет, – сказал Вакула. Он уже рылся в чане с чистой одеждой. – Все лучшее уже, конечно, выгребли, черти… А что?
– Да так, – сказал Викентьич. – Крыса у нас завелась, вот что. У меня недавно квартальный прямо отсюда, из конторки, поперли.
– Ни хрена себе, – буркнул кузнец, а мне показалось, что слесарь смотрит на меня подозрительно и я поспешно сказал:
– Да не уводил твою солярку никто. Ее в сортире в очко вылили.
– А ты почем знаешь? – спросил Вакула.
Он прекратил копаться в чане и тоже стал смотреть на меня.
– Да там запах такой, что сразу ясно… Сам сходи, понюхай.
– Это точно? – спросил Викентьич. Я кивнул и он сквозь зубы выругался. – Ну вот что со всем этим делать!
– Так ничего же страшного, – сказал патлатый. – Ну, вылили, и что? Что унитазу от солярки сделается.
– Может, ее поджечь собирались, да не успели, потому что вспугнул кто-нибудь, – сказал Викентьич. – А то что робы кто-то каким-то дерьмом мажет, да так, что мне каждый день прачечникам челобитные
– Ну ты разошелся, – сказал Вакула. – Лучше пошли, мужики, покурим. Заодно и попьем, а то что-то сушняк одолел.
– Так ведь сейчас за робами набегут, – сказал Викентьич.
– Да и хрен с ним, – сказал патлатый. – Оставь дверь открытой, чего тут у тебя выносить.
– Это точно, – буркнул Викентьич, – давно уже все вынесли. Ладно, пошли…
Точить прутки мне, разумеется, опять не дали. Все утро мы с кузнецом, сварщиком и двумя слесарями – ремонтником и инструментальщиком – занимались воротами и восстановлением порядка в угловом отсеке. Но сделали все на совесть, теперь и не сказать было, что вчера тут побывали неизвестные пакостники. Конечно, до цементирования разнесенного воротного проема дело как всегда не дошло, но сами ворота стояли прочно, отрихтованные и приваренные к специально для этого заложенной в кирпичной кладке арматуре.
Потом мы с патлатым слесарем на позаимствованной у сварщиков небольшой тележке привезли с технического склада баллон с газом и, подсоединив к аппарату, тут же проверили его работоспособность, выдув по десятку стаканов газированной воды. Было просто удивительно, до чего меня замучила жажда и что в меня вообще столько влезло. Такого, насколько я помнил, со мной еще не бывало.
– Молодцы, – сказал забежавший на минутку посмотреть, как мы управляемся, начальник цеха. Он выглядел здорово не выспавшимся, под его глазами темнели набрякшие мешки. – Ого, даже аппарат успели наладить… Выпью-ка я стаканчик.
– Так ведь все действия отработаны давно, – сказал слесарь. – Все привычно.
– Вот то-то и оно, что привычно. Именно об этом и надо бы поговорить… – Осушивший с десяток стаканов Иван Сергеевич стоял, тяжело дыша, и хмурился. Потом вскинул руку, посмотрел на часы. – Ладно, собрание сегодня устраивать поздно, обед скоро.
– Да что на собраниях штаны протирать, – вступил в разговор подошедший Викентьич. – Вам бы складским мозги вправить надо, а то что это за дела… – Он кивнул в сторону ворот.
– Спасибо, что подсказал… – пробурчал начальник, – только с этим я как-нибудь сам разберусь. Лучше скажи, почему в моем кабинете телефон с утра разрывается! Опять полцеха дома не ночевало. Дисциплинка, мать вашу…
Викентьич промолчал. Он отвел взгляд, потом, когда молчание затянулось, нажал кнопку и аппарат принялся заполнять стакан газировкой.
«Прощай, от всех вокзалов поезда уходят в дальние края; прощай, мы расстаемся навсегда под белым небом января»… – запел у токарей Лещенко.