Нелюдь
Шрифт:
— Брат во Свете не мог ссильничать ребенка! — внезапно воскликнула леди Мэйнария. — Не мог, ведь насилие — смертный грех!!!
Я вспомнил Атерн, мордастое создание, оравшее «Это Бездушный! Убейте его, убейте!» и криво усмехнулся: убийство тоже было смертным грехом. Однако тот монах его не чурался…
— Ты не понимаешь! — увидев мою усмешку, возмущенно воскликнула баронесса. — То, во что ты веришь с самого детства, врастает в плоть и кровь! Значит, это — какая-то ошибка!!!
— Особое судопроизводство
«И с доказательствами — тоже! — вдруг сообразил я. — Чтобы не бросать тень на Бога-Отца, его бы тихонько удавили. А чтобы успокоить народ, на Лобное место выволокли бы кого-нибудь другого. Взявшего на себя его вину во время тесного общения с палачами…»
Мысль была здравой, поэтому я, невидящим взглядом уставившись на конское яблоко, валяющееся посередине колеи, почесал затылок: получалось, что приговор этому монаху был следствием изменения отношения короля к Ордену Вседержителя!
— Ну да… Наверное… — подумав о том, что я сказал, расстроенно вздохнула баронесса и замолчала…
… На перекрестке Житной и Кривой мы наткнулись на патруль — на коренастого черноволосого десятника, с легкостью поигрывающего тяжеленным фальшионом, и пять стражников с алебардами.
— Стоя-а-ать!!! — увидев рядом со мной девушку, рыкнул десятник и поудобнее перехватил рукоять меча. — Ку-у-уда девку волочешь, Нелюдь?
Сначала я хотел промолчать, но потом вспомнил про новые веяния в отношении к орденам и ответил:
— В какую-нибудь лавку. Одевать…
Видимо, десятнику еще не приходилось видеть разговаривающих слуг Бога-Отступника, так как он растерянно захлопал глазами и неуверенно оглянулся на своих подчиненных.
Стражники таких тоже не встречали, поэтому несколько долгих-предолгих мгновений пытались понять, как надо расценивать мое поведение.
Первым отошел белобрысый мальчишка, по моим ощущениям, только-только получивший свою нашивку:
— Да она, вродь, уже одета…
— Одежка поистрепалась. Вот я и попросила брата сводить меня в какую-нибудь лавку… — двумя руками вцепившись в мой локоть и глядя в землю, робко сказала леди Мэйнария.
— Ха-а-ароший у тебя братец… — обалдело промямлил парнишка и сдвинул шлем на затылок.
— Ну, мы можем идти? — дождавшись, пока придет в себя и десятник, поинтересовался я. Стараясь не думать о том, что именно сказала баронесса.
Тот кивнул, потом зачем-то нахмурил брови и повернулся к своим подчиненным:
— Ну, че встали? Па-а-адабрали челюсти и вперед!
Те захлопнули раззявленные рты и, не сводя с нас изумленных взглядов, двинулись в направлении рынка. А мы, соответственно, к Белому ряду.
А когда их шаги затихли в отдалении, ее милость обогнала меня на шаг и виновато заглянула в глаза:
— Ты прости, что я назвала
Глава 29. Баронесса Мэйнария д'Атерн
Восьмой день третьей десятины третьего лиственя.
— Купец А-а-арсен… Та-а-ак… Па-а-а прозвищу? — писарь оторвал взгляд от листа пергамента и уставился на стоящего перед ним мужчину: — Ну, как тя кличут-то?
— Пятном, ваш-мл-сть!
— Пя-я-ятно… — повторил писарь, почесал кончик носа и, смешно шевеля губами в такт движению кончика пера, вывел в подорожной еще и прозвище. Потом полюбовался на дело своих рук и спросил: — Ну, и зачем те-е-е в Аверон?
Купец непонимающе покосился на стражников, только что закончивших досматривать его возы, и захлопал ресницами:
— Дык, торговать, ваша милость! Грят, что таперича хлеба в столице и с собаками не сыщешь. Вот я и…
Писарь жестом заставил его заткнуться и снова склонился над пергаментом:
— Па-а-а та-а-арговым делам…
— С ним два приказчика и восемь душ охраны… — устало буркнул десятник. — Все восемь — наши, гильдейские. Кожу я уже проверил — она в порядке…
— С ни-и-им дэ-эва-а-а прика-а-азчика и…
— Пошлину уже заплатили… — не дожидаясь, пока писарь допишет очередное предложение, рыкнул мытарь и раздраженно швырнул полученные монеты в стоящий у его ног сундучок.
— За-а-а-плачено спа-а-ална…
… Закончив с Арсеном Пятном, писарь посмотрел на очередь и наткнулся взглядом на Крома.
— Бездушный… — выдохнул он и торопливо изобразил перед собой отвращающий знак. — Ты что, в город?
Меченый кивнул.
— А… знак Бога-Отступника есть?
Кром снова кивнул и достал из-за пазухи медальон.
Писарь, видимо, растерялся. Так как вместо того, чтобы продолжить задавать вопросы, захлопал ресницами и зачем-то начал перекладывать уже исписанные листы пергамента.
Так продолжалось минуты полторы, а потом он, наконец, справился с растерянностью:
— Э-э-э… Щур, проверь!
Воин, стоящий рядом с деревянными козлами, перегораживающими въезд в город, кивнул и без особого страха осмотрел медальон:
— Настоящий…
Писарь поморщился и угрюмо вздохнул:
— Жаль… А в город тебе зачем, прости меня Вседержитель?
— Сопровождаю… вот… — буркнул Кром и снова превратился в статую.
— Нет, чтобы назвать меня сестрой? — еле слышно шепнула ему я. И ошарашенно прикусила себе язык: услышав эти слова, Меченый потемнел взглядом, рыкнул что-то невразумительное, закрыл глаза и сжал пальцы на Посохе Тьмы. Так, что они побелели!