Нелюбимый

Регнери Кэти

— Он сказал тебе это? Что он предавал себя?

— Я знала его лучше, чем кто-либо, — тихо говорит она. — Я наблюдала это. Я волновалась за него. И за тебя. За вас обоих.

Глаза Хоуп печальны, когда она смотрит на меня пристальным взглядом, и это сжимает мне сердце. Отчасти причина, по которой её слова так сильно ранят, заключается в том, что они обращены к истине, которую я игнорировала, которую я никогда для себя полностью не признавала: что, со временем, я могла ходить с Джемом в лес всё реже и реже, потому что мне не нравилось это. А Джем не смог бы остаться

в стороне, потому что он любил это. И, возможно, я бы обиделась на его драгоценные леса за то, что крали его у меня. Я даже могла бы начать обижаться на него тоже.

— Ты поделилась своими переживаниями с Джемом? — спрашиваю я, меняя формулировку своего предыдущего вопроса. Я хочу знать, обсуждали ли они это за моей спиной.

Она поднимает подбородок и кивает.

— Он был моим близнецом.

— И что он сказал? — спрашиваю я скрипучим голосом.

— Что он может любить вас обоих. Что вы вместе разберётесь с этими.

— Мы бы сделали это, — говорю я, смотря в её глаза и чувствуя себя смущённо и одновременно рассержено.

Она встаёт, пересекает внутренний дворик и поднимает крышку гриля, чтобы перевернуть стейки.

Моё праведное негодование возрастает, когда я допиваю вино. Как она посмела усомниться в силе нашей любви? Как она посмела усомниться в отношениях, у которых даже не было шанса?

— Зачем ты мне сказала это? — спрашиваю я. — В чём смысл?

Она оборачивается, выражение её лица сочувствующее, но не сожалеющее.

— Потому что ты горюешь уже два года.

— И что с того? — спрашиваю я, язвя.

— Так легко идеализировать кого-то, кто мёртв, чтобы сделать свою жизнь святилищем для них.

— Думаешь, было легко потерять своего жениха? — спрашиваю я, вскакивая на ноги. — Потерять любовь всей моей жизни?

— Нет, — тихо отвечает она. — Думаю, это было мучительно.

— Тогда…?

— Джем не был богом, — шепчет она, слёзы катятся по ее щеке. — Он был прекрасным и чистым… но он был не без греха, как и все остальные. Он предложил тебе своё сердце, но его душа уже принадлежала лесу, Бринн. Всегда.

«Моя душа принадлежит Катадин… Ну, во всяком случае принадлежала, до того, как я отдал её тебе».

Теперь я вспоминаю слова, слышу их в своей голове — то, как первая половина предложения была произнесена с благоговением, в то время как вторая половина была сказана легко и сладко, когда он потрепал меня по щеке.

— Он любил меня, — хнычу я.

— Да, любил.

— Мы бы сделали это.

Она смотрит на меня, её глаза грустны, а её молчание говорит красноречивей всяких слов.

— Мы бы с этим разобрались, как он и сказал! — настаиваю я.

— Хорошо, — мягко говорит она, но между нами уже произошло что-то невысказанное: и это молчаливое и ужасное понимание:

Мы могли бы разобраться с этим. Но опять же, может, и нет.

***

Мы едим большую часть времени в тишине, и в какой-то момент мне приходит в голову, что Хоуп говорит то, что я бы сказала только тому, кого никогда не собиралась увидеть

снова. И вот тогда я осознаю это: сегодня наша лебединая песня. На самом деле, мы не были друзьями — лишь соединены нашей общей любовью к тому, кого сейчас нет. Когда она завтра уедет в Бостон, она будет жить своей жизнью, и я думаю, что она ожидает, что я буду жить своей. После сегодняшнего вечера, мы, вероятно, больше не увидимся.

— Есть что-нибудь, что ты хочешь знать? — спрашиваю я. — О Джеме?

Она поднимает глаза, её взгляд смягчается, губы искривляются в грустной улыбке, и я знаю, что права насчёт нашего прощания. Но она качает головой.

— Нет ничего, чего бы я не знала о нём.

— Я — болезненное напоминание о нём, — говорю я без горечи. — Должно быть, было тяжело позволить мне приехать сюда.

— Бринн, — говорит она, вытирая рот, прежде чем продолжить. — Я любила Джема. Но помимо этого, он был моим близнецом. Он был частью меня — больше, чем любой другой человек на поверхности земли. Ты знала, в вечер, когда он умер, я потеряла сознание в тот момент, когда его сердце перестало биться? В одну минуту я стояла перед микроволновкой, готовя попкорн, чтобы посмотреть фильм. Два часа спустя я очнулась на полу в кухне, потому что мой телефон звонил. Это звонила ты, чтобы сказать мне, что он умер.

Она тянется к бутылке «Мерло» и наполняет наши бокалы.

— Ты была хороша для него. Я серьёзно. Он действительно был счастлив с тобой. У него были большие надежды. И я всегда буду благодарна за то, что он испытал настоящую, романтическую любовь перед смертью.

Она делает глоток, глядя на меня через край своего бокала.

— Веришь или нет, всё, что я говорю тебе сегодня, я говорю за него.

Она делает паузу, позволяя словам дойти до меня.

— Ты понимаешь меня? Я говорю то, что он хотел бы, чтобы я сказала, чтобы помочь тебе двигаться дальше.

Я стискиваю зубы и, глядя на неё, готовлюсь.

Она осторожно продолжает.

— Он ушёл, но ты всё ещё здесь. Ты должна отпустить его, иначе ты никогда не узнаешь, что или кто произойдёт дальше.

Что или кто произойдёт дальше.

Вот кое-что, в чём я чувствую себя виноватой, признавая, что с тех пор, как потеряла Джема, я жажду кого-то. В мои самые одинокие моменты я так отчаянно жажду кого-то, что это вызывает боль. Я хочу, чтобы кто-то обнимал меня, шептал мне на ухо, переплетал свои пальцы с моими и дышал напротив моей кожи. Я хочу познать любовь снова. Фактически, я активно стремлюсь к этому, хотя, на самом деле, я не могу представить, что приму это.

Почему?

Не только потому, что любить снова будет пугающе, но и потому, что любить кого-то другого — будет означать предательство Джема.

Читая мои мысли, Хоуп качает головой.

— Попрощаться — не значит забыть. Движение вперёд не означает, что ты никогда не любила его. Я говорю тебе отпустить. Я говорю тебе, что тебе позволено быть счастливой.

Всхлип, застрявший в моём горле, вырывается, а руки дрожат на коленях, хотя вечер тёплый.

Хоуп берёт мои руки в свои, согревая их, и мягко повторяет: