Нелюбимый
Шрифт:
— Пол… ну, он очень больной человек. Мы не… то есть, мы понятия не имели, что происходило. Он всё время был в отъезде, и… и…
Она делает паузу, прежде чем вновь заговорить.
— Но Кэссиди просто ребёнок. Ему всего девять. Он — не его отец.
— Кэссиди — его сын, мэм.
Его сын.
Я сын человека, которого один репортер назвал «самый кровавый серийный убийца, которого когда-либо знал штат Мэн». Моя мама пыталась защитить меня от правды, но скрывать её во время суда и приговора было невозможно. Это было по телевизору и в газетах в продуктовом магазине. Это было везде.
Мой отец, Пол Айзек Портер, изнасиловал
Это факт.
И теперь это следует за мной, куда бы я ни шёл.
Сын насильника.
Сын убийцы.
Урод.
Убийца.
С тех пор, как его арестовали, и особенно после его осуждения, меня обзывали всеми безобразными словами, которые только могли прийти в голову. Люди переходят улицу, когда видят, что я и моя мама приближаемся. Они забрасывают яйцами наш дом и кидают камни в наши окна. Они уходят с нашей скамьи в церкви, когда мы садимся. Официантки в городской закусочной делают вид, что не видят нас, даже когда мама спрашивает, можем ли мы оформить наш заказ. Даже хорошие люди — как мои учителя, как пастор и его жена, как мистер Раггинс — едва могут смотреть нам в глаза.
Мама плачет всё время. Она называет себя глупой и наивной и говорит, что должна была знать. Она мало спит. Она подпрыгивает при малейшем звуке. И в последнее время, когда она думает, что я не замечаю, она пристально смотрит на меня, словно ломает голову над чем-то. Если я ловлю её, она быстро отводит взгляд, как если бы я был пойман на том, что делаю что-то не так.
«Кэссиди его сын, мэм».
Но я не он. Я — это я. Отдельный человек.
В течение долгой и мучительной тишины я жду, что мама скажет что-нибудь — что угодно — ещё раз попытается объяснить, что мы с отцом — отдельные люди. Я никого не насиловал. Я никого не убивал. Я никому не причинил вреда. Никогда.
Но она ничего не говорит.
И её молчание пугает.
— Сегодня заберите его домой, мэм, — говорит мистер Раггинс после долгого и неловкого молчания. — И подумайте о том, что я сказал… хорошо? Я уверен, что так будет лучше для всех.
Когда мама выходит из кабинета мистера Раггинса секундой позже, её лицо белое, а глаза красные и заплаканные. Побеждённые.
— Мама? — бормочу я, чувствуя беспокойство, когда беру её за руку и смотрю в её налитые кровью голубые глаза.
Она смотрит на меня и поднимает подбородок.
— Мы уходим.
Я иду рядом с ней по коридору и выхожу через двойные двери на стоянку. Я молчу, когда сажусь на заднее сиденье и пристёгиваю ремень, молчу, когда мама заводит машину, и молчу, когда она тихо плачет всю дорогу домой.
Глава 5
Бринн
Когда мы добираемся до её дома, Хоуп открывает бутылку хорошего «Мерло» и жарит для нас стейки, рассказывая мне альпинистские истории о ней и Джеме, пока мясо шипит, а на небе появляются звёзды. Она рассказывает мне о том, как Джем спас жизнь маленькой девочке, которая отстала от семьи во время похода. Никто из рейнджеров не смог её найти, кроме Джема, который знал каждый уголок Катадин, сумев найти её возле одного из водопадов на «Охотничьей тропе».
— Ему было всего лишь пятнадцать, но вот тогда-то я и поняла, что восхождение
— Он никогда не рассказывал мне эту историю.
Я делаю глоток вина.
— Боже, я скучаю по нему.
Стоя рядом с грилем, она вздыхает, кладя руку на бедро.
— Обещай, что не рассердишься, если я скажу кое-что?
Мои глаза расширяются.
— Ты собираешься сказать что-то плохое?
— Не плохое, на самом деле… просто откровенное.
Я сглатываю.
— Хорошо.
— На самом деле, я не представляла вас парой.
— Не представляла?
— Не пойми меня неправильно, ты делала его счастливым, и я на сто процентов уверена, что он любил тебя.
Сидя на скамейке для пикника возле гриля, я делаю ещё один глоток вина, глядя на неё и ожидая продолжения.
— Но… полагаю, я всегда думала, что он, в конечном итоге, будет с кем-то, кто любил бы природу, — ты понимаешь, туризм, скалолазание, походы, всё это — так же, как он.
— Мне… понравилось это, — бормочу я.
— Нет, — говорит Хоуп, и хотя я никогда не видела, как она учит, я внезапно получила представление о ней в образе профессора. — Ты терпела это. Потому что это было частью его работы и потому что ты любила его. И, может быть, даже… — она на мгновение останавливается, пригвождая меня взглядом, — …потому что думала, что сможешь изменить его.
— Ты многое предполагаешь.
— Я?
Её голос затихает, и я подозреваю, что мы приближаемся к той части, которая способна разозлить меня.
— Я долго об этом беспокоилась. Ты и Джем. Я беспокоилась, что ты, в конце концов, заставишь его выбрать.
Её слова высасывают воздух из моих лёгких, зрение затуманивается.
— Ох.
— Бринн, — осторожно начинает она, закрывая крышку гриля и садясь рядом со мной. — Я не хочу обидеть тебя. Клянусь, что нет. Но мне просто интересно, если бы, со временем… если бы, возможно, ты бы меньше ходила в лес. Ты не росла, путешествуя и занимаясь скалолазанием. Ты не смогла сказать мне, здесь и сейчас, с какой-либо убеждённостью, что ты любила это. Но он любил. Это был даже не эгоизм, это был инстинкт. Это было необходимо. Это было в его крови, и у тебя не было никакого способа когда-либо вытащить его из леса.
— Я не пыталась вытащить его из леса. Я любила его таким, каким он был.
— Я знаю, что любила, — говорит она, морщась, когда наклоняет голову на бок. — Но ты бы хотела путешествовать пешком и разбивать лагерь каждый отпуск? Хотела бы растить своих детей в лесу каждые выходные?
Она делает паузу, качая головой.
— Ты жила в городе. В центре Сан-Франциско, Бринн. Сходить в поход было для тебя экскурсией. Однодневная поездка. Для Джема это было образом жизни. Его работой было писать о походах и скалолазании, и я полагаю, что эту его часть ты терпела и пыталась принять, присоединяясь к нему время от времени. Но ты должна знать, даже когда он был с тобой, он порабощал часть своей натуры, живя в городе. Он жаждал быть в дикой природе постоянно. Всё время. Каждые выходные. Каждое мгновение.