Нелюбимый

Регнери Кэти

— Ты сегодня спишь в моей постели? — спрашиваю я его, пока пялюсь в экран.

— Нет.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на него, и он смотрит на меня сверху вниз, указывая на заметную выпуклость под молнией его джинсов.

— У меня нет самоконтроля с тобой, Бринн. Я хочу всё и сейчас.

Я уже собираюсь сказать ему, что меня это устраивает, когда он продолжает говорить.

— Но я не хочу, чтобы ты забеременела, и у меня нет… защиты.

Часть меня шокирована тем, что он знает о презервативах. Я не знаю почему, потому

что я уверена, что его мама или дедушка научили его основам полового воспитания, но всё же… меня удивляет, что он должен быть таким внимательным.

— Ты мог бы выйти, — предлагаю я, мгновенно смущаясь от этих слов, потому что они звучат так отчаянно в моих ушах.

— Нет, — говорит он, качая головой и отводя от меня взгляд, обратно на кино. Его челюсть сжата, а лицо вытянуто, как будто он сердится на меня или испытывает какой-то серьёзный дискомфорт. — Это не выход.

Я киваю, желая уважать его решение, несмотря на боль между ног. Я чувствовала, как он прижимается ко мне, толстый и твёрдый, когда я сидела на нём верхом.

Практическая сторона моего мозга напоминает мне, что я ни с кем не была после Джема, и то, что ждёт меня за молнией джинсов Кэссиди, не кажется мне средним размером. Может быть, несколько дней, чтобы поближе познакомиться, не такая уж плохая идея, в конце концов.

Тем не менее, я чувствую себя немного обделённой, поэтому скрещиваю руки на груди и раздражённо перевожу дыхание, в то время как мы сидим бок о бок, разгорячённые и обеспокоенные, делая вид, что смотрим фильм.

— Бринн.

— Хмм?

— Я сказал, что не собираюсь спать с тобой сегодня.

— Я слышала тебя.

— Но, ангел…

Я смотрю на него, потому что то, как он называет меня ангелом, заставляет меня хотеть немного умереть, это так почтительно и нежно.

— Что?

— Я планирую целовать тебя, пока этот фильм не закончится.

Мой рот открывается буквой «О», и я смотрю на него, когда он просовывает руки мне под мышки и тянет меня обратно к себе на колени, баюкая там.

— Какие-нибудь возражения? — спрашивает он, глядя мне в глаза, в то время как его губы приближаются.

— Ни одного, — вздыхаю я, позволяя моему Кэссу делать со мной то, что он хочет.

Глава 24

Кэссиди

Что бы я ни думал о том, каково это — целоваться с женщиной, всё это разлетелось вдребезги от двух ночей с Бринн, сидящей на моих коленях на диване, пока мы пожирали рты друг друга, наши тела прижимались друг к другу, а наше дыхание смешивалось.

Теперь она принадлежит мне в том смысле, который я никак не могу понять. Она владеет частью меня, которая уже исчезла, которую я никогда не смогу вернуть обратно.

Исследуя сладкие, мягкие уголки её рта, в то время как её пальцы впиваются в мою голову, я заявляю права на неё и одновременно сдаюсь ей на милость.

Всё — это Бринн.

И я пристрастился ко всему.

Она

воздух. И вода. Улыбки и тихие вздохи, когда она засыпает в моих объятиях. Она жар и тепло. Она обещание и надежда. Она — нормальность, компания и мой временный оберег против одиночества. Она движется подобно воздуху или тьме, окружая меня, внутри меня, поглощая мир. И всё же она принадлежит мне по-особому, интимно. Она — всё, чего я хочу, чего не могу иметь, всё более и более необходимая для выживания, а это значит, что это уничтожит меня, когда я её отпущу. Я знаю это. И всё же, я не могу замедлиться или взять меньше.

Я люблю её.

Я буду любить её, пока не упадёт небо.

Пока солнце и луна не перестанут всходить.

Пока Катадин не рухнет.

Я буду любить её вечно.

Она улыбается мне через плечо, собирая яйца у девочек, и хотя я дою Энни, мне приходит в голову перепрыгнуть через стул, на котором я сижу, обхватить её за талию, притянуть к своему телу и целовать, пока она не обмякнет и не начнёт вздыхать. Когда она улыбается, даже я, проклятый с самого момента моего зачатия, проклятый с колыбели, чувствую, как моё сердце воспаряет. Вот как это бывает с ангелами, начинаю я понимать. Держу пари, дьявол не смог бы остаться в стороне, даже если бы попытался.

Я наблюдаю за ней.

Я запоминаю её.

Я упиваюсь ею — тем, как темные волосы ласкают её щёку, пока она не убирает их за ухо… тем, как сверкают её глаза, когда она смотрит на меня и хихикает… тем, как её грудь поднимается и опускается с каждым вздохом. Под ее босыми ногами тихонько похрустывает сено, которым застелен пол в сарае. И меня тянет даже к ее босым ногам, я люблю их, завидую им, немного ненавижу, потому что они заберут её у меня.

Только я не могу ненавидеть её или что-то в ней.

Я бы умер, чтобы сохранить один из этих пальчиков в безопасности.

Моя разбитая Бринн, разбитая на кусочки, когда я нашёл её, кажется всё более и более цельной с каждым днём, и я всё сильнее и глубже влюбляюсь в эту милую, нежную женщину с каждым мгновением, проведённым с ней.

— Что?

— А? — бормочу я, ухмыляясь ей, потому что я влюблённый мужчина, глупый от нежности, неспособный сдержаться.

— Ты просто смотришь на меня, как сумасшедший.

Я дёргаю Энни за сосок, и струя молока брызгает в моё металлическое ведро.

— Может быть, потому что я без ума от тебя, ангел.

Она замирает, и её глаза расширяются, когда она смотрит на меня.

— Ты?

Я смотрю на неё.

— Ты знаешь, что это так.

— Тогда почему мы не можем…?

Она собирается спросить меня, почему наши дни вместе должны быть ограничены, но спохватывается прежде, чем слова срываются с губ.

За последние два дня моя Бринн не раз хотела раздвинуть наши согласованные границы, чтобы включить в них обсуждение наших чувств друг к другу или продления нашего времени вместе, но она каждый раз останавливала себя.