Нельке
Шрифт:
Зато я поняла главное. У меня был низкий темперамент, мне требовалось время, потраченное партнером на розжиг тела.
От ровесников такого не ожидалось. Даже если редкие думали не только о себе, никто не мог сдерживаться достаточно долго.
Я стала искать зрелых любовников, через интернет это получалось без труда.
Они, конечно, были эстетически непривлекательными, запах тел отвращал. Я терпела все, платя за удовольствие.
Нормальный секс не был единственной радостью жизни, но без него меркли все прочее.
Стоя у окна, я завидовала
Однако с некоторых пор во мне поселился некий нездоровый, почти старушечий интерес, подпитанный медицинским цинизмом.
Обывателю женское влагалище представляется равномерной трубкой. На самом деле оно имеет грушевидную форму: узкое в vestibulum, расширяется внутри, а «попкой» служит маточный зев – ostium uteri.
Я смотрела на играющих и представляла, что испытывает мужчина, когда penis проходит преддверие и проваливается в пустоту, как нарастают ощущения в preputium и на frenulum при движении туда-сюда. Мне доставляло удовольствие предугадывать момент, когда где-то откроется fossa navicularis и хлынет semen – сначала сильной струйкой, потом все слабее. Впрочем иногда гадать не приходилось: перед эякуляцией у некоторых игроков сокращалась scrotum, это было видно невооруженным глазом.
Я готовилась стать терапевтом, не собиралась специализироваться на гинеколога, андролога или сексопатолога. Но наблюдать было любопытно.
При этом я понимала, что такое отношение, уж точно, ведет к извращению.
–…Привет!
Я вздрогнула, обернулась.
Передо мной стоял один из парней.
Мы не были знакомы лично, но я видела его в институте.
Откуда-то я слышала, что он приезжий, но не живет в общежитии и не снимает комнату, имеет отца – заведующего райздравотделом где-то на краю области, специализируется по полостной хирургии и ему уготовано место в одной из городских клинических больниц.
На игру этот парень еще ни разу не приходил, я не знала его имени.
– Виталий, – сказал он, протягивая руку.
Ладонь оказалась крепкой, с длинными твердыми пальцами.
Несомненно, хирургическое будущее было благополучным.
– А я Виталина, – ответила я. – Мы с тобой, выходит, как брат и сестра. Оба от слова «жизнь».
– Или как муж и жена?
Он усмехнулся.
Мне тоже стало смешно. При моем раскладе замужество не виделось перспективой.
Скорее мне светило тихое лесбиянство, хотя я не ощущала намерений.
– Или как, – я все-таки кивнула.
– Играешь?
– Нет.
– Жаль.
– Мне
Наши вопросы-ответы звучали естественно, хоть и относились к разным вещам.
Виталий сетовал, что не удастся попробовать со мной. Я умела читать свое отражение в мужских глазах и сразу поняла, что ему нравлюсь.
Я сожалела о своем глубинном нежелании.
– Начало лунного месяца? – догадался он, взглянув сочувственно.
– Нет.
Я покачала головой, хотя ссылка на менструацию была бы простейшим завершением разговора.
– С этим все в порядке.
Я приспустила шорты.
Трусиков под ними не было, не имелось и прокладки, все оставалось чистым.
– Не играю не поэтому, долго объяснять.
Собеседник помолчал, рассматривая мой энергичный mons pubis, где я выстригла узор, напоминающий вордовский значок «Правописание».
– А там что?
Он поднял глаза.
– Не помню, вроде что-то есть, – сказала я и задрала футболку.
В пупке блеснула кошка с глазами из зеленой шпинели, затем показались молочные железы.
Они являлись моей гордостью: имели идеальную форму, соски были большими, ареолы – круглыми.
– Но хоть потрогать можно?
– Потрогать можно, – разрешила я.
–…А вот и мы-и-мы-и мы!!!
Девчонок было всего четыре: пара безымянных дурочек, третья –Миляуша, которая долго брилась в душе, и еще та Катя, городская Ленкина подруга, с которой они вдвоем уже уговорили бутылку красного сухого.
Но показалось, что в комнату ввалилась целая толпа и всем стало тесно.
Словно ожидав, в передней затренькал звонок. Явился второй участник, теперь начиналась игра.
2
– Аа!.. Аа!.. Ааа… Ааа… А!.. А!!.. А!!!.. Ааа!.. Аа… Аа…
Я открыла глаза.
При великолепной фигуре я обладала недостаточно интенсивным кровообращением, мерзла там, где обычные люди ничего не ощущают. Поэтому я оккупировала наиболее защищенную из четырех кроватей: подальше от окна, в углу не около двери.
Ленка, здоровая, как лосиха, не боялась ничего, дома ходила босиком, зимой носила тонкие джинсы. Спала она наискосок от меня, под окном.
Живя на первом этаже, мы не раздергивали шторы, но весенняя ночь была светлой, я видела все.
Белые ноги в полупрозрачной темноте не казались волосатыми, падали и вздымались, вздымались и падали, ходили вверх-вниз и не собирались останавливаться.
Между стонами грохотала кровать, вместе с ней сотрясалась комната, дрожал весь дом.
Верхние и боковые соседи – взрослые усталые люди – наверняка проклинали хозяйку, сдавшую комнату отвязным студенткам, не дающим покоя ни днем, ни ночью. Но старым козлам вдалбливали, что жизнь дается один раз и прожить ее надо так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно потраченные годы.