Некуда
Шрифт:
Лиза вметала другую кость и опять подняла голову. Далеко-далеко за меревским садом по дороге завиднелась какая-то точка. Лиза опять поработала и опять взглянула на эту точку. Точка разрасталась во что-то вроде экипажа. Видна стала городская, затяжная дуга, и что-то белелось; очевидно, это была не крестьянская телега. Еще несколько минут, и все это скрылось за меревским садом, но зато вскоре выкатилось на спуск в форме дрожек, на которых сидела дама в белом кашемировом
«Кто бы эта такая? – подумала Лиза. – Женни? Нет, это не Женни; и лошадь не их, и у Женни нет белого бурнуса. Охота же ехать в такую жару!» – подумала она и, не тревожа себя дальнейшими догадками, спокойно начала зашивать накрепко вметанную полоску китового уса.
За садовою решеткою послышался тяжелый топот лошади, аккомпанируемый сухим стуком колес, и дрожки остановились у крыльца бахаревского дома.
Розка было поднялась, залаяла, но тотчас же досадливо махнула головою, протянула «аиаай» и снова улеглась под свесившуюся травку клумбы.
В залу вошел лакей. Он с замешательством тщательно запер за собою дверь из передней и пошел на цыпочках к коридору, но потом вдруг повернул к Лизе и, остановись, тихо произнес:
– Какая-то дама приехали.
– Какая дама? – спросила Лиза.
– Незнакомые совсем.
– Кто ж такая?
– Ничего не сказали; барина спрашивают-с, дело к ним имеют.
– Ну, так чего же ты мне об этом говоришь? Папа в Зининой комнате, – иди и доложи.
Лакей на цыпочках снова направился к коридору, а дверь из передней отворилась, в залу взошла приехавшая дама и села на ближайший стул.
Ни Лиза, ни приезжая дама не сочли нужным раскланяться. Дама, усевшись, тотчас опустила свою голову на руку, а Лиза спокойно взглянула на нее при ее входе и снова принялась за иголку.
Приезжая дама была очень молода и недурна собою. Лизе казалось, что она ее когда-то видела и даже внимательно ее рассматривала, но где именно – этого она теперь никак не могла вспомнить.
По коридору раздались скорые и тяжелые шаги Бахарева, и вслед за тем Егор Николаевич в белом кителе с пышным батистовым галстучком под шеею вступил в залу.
Гостья приподнялась при его появлении.
Экс-гусар подошел к ней, вежливо поклонился и ожидал, чту она скажет.
Лиза спокойно шила.
Дама сначала как будто немного потерялась и не знала, что ей говорить, но тотчас же бессвязно начала:
– Як вам приехала как к предводителю… Меня некому защитить от оскорблений… У меня никого нет, и я все должна терпеть… но я пойду всюду, а не позволю… я пойду пешком в Петербург, я скажу самому государю…
– В чем дело? в чем дело? –
– Мой муж… я его не осуждаю и не желаю ему вредить ни в чьем мнении, но он подлец, я это всегда скажу… я это скажу всем, перед целым светом. Он, может быть, и хороший человек, но он подлец… И нигде нет защиты! нигде нет защиты!
Дама заплакала, удерживая платком рыдания.
– Успокойтесь; бога ради, успокойтесь, – говорил мягкий старик. – Расскажите спокойно: кто вы, о ком вы говорите?
– Мой муж – Розанов, – произнесла, всхлипывая, дама.
– Наш доктор?
– Дддааа, – простонала дама снова.
Лиза взглянула на гостью, и теперь ей хорошо припомнились расходившиеся из-за платка брови.
Услыхав имя Розанова, Лиза быстро встала и начала проворно убирать свою работу.
– Что ж такое? – спрашивал между тем Бахарев.
– Он разбойник, у них вся семья такая, и мать его – все они разбойники.
– Но что я тут могу сделать?
– Он меня мучит; я вся исхудала… мое дитя… он развратник, он меня… убьет меня.
– Позвольте; бога ради, успокойтесь прежде всего.
– Я не могу успокоиться.
Розанова опять закрылась и заплакала.
– Ну, сядьте, прошу вас, – уговаривал ее Бахарев.
– Это как же… это невозможно… Вы предводитель, ведь непременно должны быть разводы.
– Сядьте, прошу вас, – успокаивал Бахарев.
По гостиной зашелестело шелковое платье; Лиза быстро дернула стул и сказала по-французски:
– Папа! да просите же к себе в кабинет.
– Нет, это все равно, – отозвалась Розанова, – я никого не боюсь, мне нечего бояться, пусть все знают…
Лиза вышла и, встретив в гостиной Зину, сказала ей:
– Не ходи в залу: там папа занят.
– С кем?
– Там с дамой какой-то, – отвечала Лиза и прошла с работою в свою комнату.
Перед обедом к ней зашла Марина Абрамовна.
– Слышала ты, мать моя, камедь-то какая? – спросила старуха, опершись ладонями о Лизин рабочий столик.
– Какая?
– Дохторша-то! Экая шальная бабешка: на мужа-то чи-чи-чи, так и стрекочет. А твоя маменька с сестрицами, замест того, чтоб судержать глупую, еще с нею финти-фанты рассуждают.
– Как, маменька с сестрами? – спросила удивленная Лиза.
– Да как же: ведь она у маменьки в постели лежит. Шнуровку ей распустили, лодеколоном брызгают.
– Гм!
Лиза незаметно улыбнулась.
– Камедь! – повторила нараспев старуха, обтирая полотенцем губы, и на ее умном старческом лице тоже мелькнула ироническая улыбка.