Некромерон
Шрифт:
— И поднимать скелетные соединения, попутно вкладывая в меня знания в надежде увидеть плоды просвещения в ближайшее время, — соглашался Карлюза.
— И показать им, кто на самом деле хозяин в этом королевстве, чтобы, цитирую «Королевский паникер»:
«…утопив все в крови и обратив нашу цветущую землю в прах и пепел, по которому будут маршировать бесчисленные и неумолимые полчища, устремить свой горящий яростью взор на иные государства — их богатства, земли, города и замки и прекрасных дев».
— Все правильно, только прекрасных дев могут оставить себе, — гудел кто-то, поигрывая
— Мамочка! — жалобно позвал Зелг.
Над ним нависла симпатичная бычья морда с золотым кольцом в бархатном полуокружье ноздрей и дружелюбно задвигала ушами.
Очнулся наследник в необъятном пиршественном зале, по которому витали искусительные запахи свежего хлеба, мяса, вина и пряностей. И, само собой, немерид.
Сам он покоился в роскошном золотом кресле под черным балдахином, его ноги стояли на чем-то удобном, что Зелг по наивности полагал скамеечкой до тех пор, пока не взглянул вниз. А взглянув, в ужасе понял, что попирает череп циклопа-исполина. Зал был освещен сотнями голубых огней, которые висели в воздухе без всякой видимой на то причины.
Две прозрачные тени колыхались возле молодого герцога, легко обмахивая его не то призрачными крыльями, не то полами странных одеяний. Зелг не разглядел как следует, точнее — не решился разглядывать. Он потряс головой, силясь прогнать наваждение и в то же время понимая, что это никакое не наваждение, а судьба, рок, неизбежность. И — что самое удивительное — испытывая одновременно с мистическим ужасом и обреченностью чувство триумфа и радости.
Если бы он обратился со всеми своими переживаниями к знающим людям, они бы ответили на это, что выше радости обретения себя еще не придумал человек. Равно как и не выдерживал более серьезного испытания.
Он прерывисто вздохнул, и тут же, откликнувшись на этот вздох, отделилась от стены черная громада и двинулась к нему, сотрясая пол, заставляя стонать стройные мраморные колонны и вспугнув призрачные огни.
— С возвращением в отчий дом, милорд, — пророкотал Думгар. — Как прошла поездка? Желаете отобедать с дороги?
— Вообще-то я, кажется, был голоден, — неуверенно признался Зелг.
— Я бы посоветовал вам выпить бокал-другой доброго мугагского вина, ибо хоть я и горжусь нашими виноградниками, но при некотором помрачении рассудка ничто не отрезвляет лучше, чем мугагское желто-зеленое, урожая восемь тысяч триста двадцать первого года от рождества Тотиса, и предпочтительно с северо-западного склона. В свое время я скупил почти весь обоз, до Бебатиса доехало всего пара ящиков, а уж в Тиронгу оно вообще никогда не попадало.
Когда-то юный Зелг мечтал попробовать хотя бы глоток упомянутого Думгаром вина, однако добрая матушка Ласика взвыла, как волк-оборотень, едва услышала цену за стакан известного всему миру напитка. Сообщение о том, что ему принадлежит не одна и не две бутылки, несколько поколебало герцога.
Либо Зелг был плохим дипломатом и не умел скрывать свои чувства, либо Думгар был очень хорошим физиономистом, однако он молвил, отечески улыбаясь:
— Вероятно, милорд плохо представляет себе масштабы своего богатства.
— Вероятно, — ошарашенно покивал головой Зелг.
— Милорд, вероятно, так же плохо представляет себе масштабы своего могущества.
— Боюсь,
— Это печально, ибо нас ждут тяжкие испытания. И ваше могущество нам бы очень пригодилось.
— Не знаю, о каких испытаниях ты еще говоришь, — мне и впечатлений сегодняшнего дня хватит с лихвой на несколько месяцев.
Думгар покачал головой, и его каменные губы сложились в печальную улыбку.
— У вас нет нескольких месяцев, у вас нет и нескольких недель. Я боюсь оказаться злым пророком, но что-то подсказывает мне, что у вас нет и нескольких дней в запасе.
— Не что-то, а газетные статьи, — буркнул скрипучий голос откуда-то с потолка. — Не изображай из себя провидца, тебе для счастья с головой хватит происхождения и фигуры. Не отнимай чужой хлеб.
Зелг задрал голову и обшарил потолок взыскующим взглядом. Надо сказать, что потолки в господском доме были высоченные, и казалось, что стены стремятся ввысь и растворяются во тьме, не достигнув цели. Только изредка, освещенная приглушенным голубоватым светом все тех же загадочных светлячков, выглядывала из тьмы какая-нибудь неописуемая морда с ощеренной пастью. «Хвала богам — скульптуры!» — подумал да Кассар.
Справа болталось нечто похожее не то на сгусток тумана, не то на влажную сероватую тряпку — словом, невразумительное. Настораживало только, что временами в этой бесформенной клубящейся массе наблюдались две ослепительные ультрамариновые вспышки, будто две подружки — шаровые молнии подмигивали молодому наследнику. И голос, скрипучий, въедливый голос доносился явно оттуда же.
Я не верю в привидения, но не боюсь их.
— Что это? — тоскливо спросил Зелг, прекрасно понимая, что спрашивать не стоило, ибо ответ его все равно не устроит.
— Не что, а кто, — сказал голос, и вспышки спустились поближе к столу. — Доктор Дотт, к вашим услугам. Некогда семейный лекарь славных герцогов да Кассар, а ныне по совместительству фамильное привидение. Впрочем, бестелесность не является синонимом профессиональной несостоятельности. Напротив, диагностические способности мои намного выросли, ибо теперь я зрю в корень, минуя внешнюю шелуху. Так что я еще могу не одного пациента…
— …загнать в гроб, — едко сказал Думгар.
— Не обращайте внимания, ваша светлость, — на удивление спокойно отреагировало привидение. — Мы с ним и при жизни постоянно пикировались, а уж после моей смерти только тем и занимаемся, что ведем словесные баталии. К слову, лучшего полевого врача, чем я, вам тоже не сыскать. Ибо, согласитесь, кто вернее разберется в проблемах умерших людей, чем лекарь, который и сам, мягко говоря, не пышет жизнью.
Медицина — это высочайшее искусство делать выводы о симптомах болезни на основании причин смерти.
И Дотт тихо рассмеялся, видимо весьма довольный своей шуточкой.
Зелг ощущал себя приблизительно как грядущий пациент привидения. Ему было вовсе не до шуточек. Он чувствовал, как железные пальцы неизбежности смыкаются на его горле, как судьба, будто гигантская приливная волна, выталкивает его к новому берегу, и не понимал, есть ли какой-то смысл сопротивляться или нужно смириться и пытаться соответствовать своему предназначению.