Некромант
Шрифт:
Скрипнула дверь, с улицы ворвались клубы морозного воздуха, закружились над полом, быстро развеялись. Хозяйка скинула длинную шубу, посмотрела на меня, осуждающе покачала головой и принялась разуваться. Затем наполнила из стоявшей на столе кастрюльки глиняную кружку, подошла и дала напиться. Кашель отступил, и я с облегчением перевел дух.
Целительница оказалась совсем молодой еще девчонкой с волосами, отливавшими тусклым серебром, и льдисто-серыми, едва ли не бесцветными глазами. Невысокая, бледная и худенькая, в простом невзрачном платье. А вот лицо
— Где я?
Маска напряженного отчуждения треснула, в уголках девичьих глаз залегли смешливые морщинки.
— Здесь. Ты — здесь. Лежишь на тюфяке в моем доме.
Я был не в настроении шутить, каждое слово рвало легкие болью, разжигало в груди огонь, разливалось меж лопаток мерзкой ломотой. Ангелы небесные! Да что со мной такое?!
Несколько неглубоких вдохов помогли собраться с мыслями, и я продолжил расспросы:
— Кто ты?
Девушка задумалась и ответила далеко не сразу.
— Знахарка, — в итоге сказала она, а после явственной паузы добавила: — Меня зовут Марта.
Говорила знахарка на североимперском наречии чисто, но как-то слишком неуверенно, словно сначала фразы строились на каком-то другом языке. Ей определенно не хватало практики.
— Филипп, — представился я и сглотнул, пытаясь избавиться от неприятной щекотки в горле, предвестницы сухого и злого кашля. — Как я сюда попал, фрейлейн Марта?
Из голубовато-серых глаз с необычайно крупными зрачками враз пропало всякое веселье. Марта поправила шерстяное одеяло и, глядя куда-то в сторону, произнесла:
— Я возвращалась из города, когда наткнулась на тебя. Ты истекал кровью. Замерзал.
Девичье лицо помрачнело, вспоминать о случившемся знахарке точно не хотелось. И я не мог ее за это осуждать. Все же не каждый день натыкаешься ночью на раненого незнакомца.
Важно было совсем другое: она не оставила меня умирать. Не бросила, хоть и могла, а выходила. Это дорогого стоило.
— Моя рана… — просипел я, тщетно пытаясь перебороть кашель. — Она…
— Зажила, — уверила меня Марта. — Но на ее лечение ушли все мои силы, а ты слишком ослаб и замерз, начались лихоманка и грудная холодянка. Летом я бы не допустила такого, а сейчас лес спит. Придется полагаться на отвары.
Названия болезней ни о чем не говорили, и оставалось лишь надеяться, что они не прикончат меня, как едва не прикончил загнанный в спину нож. А раны в пояснице я и в самом деле больше не ощущал, словно и не пропарывало плоть стальное острие.
— Лес спит? Тебе не хватает трав? — выдавил я из себя и стиснул зубы, из последних сил удерживая в себе кашель.
Марта странно глянула на меня, затем подтвердила:
— Именно так, — но подтвердила с едва скрываемой усмешкой, будто говорила с неразумным ребенком.
Не в силах больше сдерживаться, я принялся выкашливать собственные легкие, тогда знахарка отошла к столу. Вскоре она вернулась
— Спи! — приказала Марта. — Тебе надо больше спать!
Я кое-как отдышался и спросил:
— Долго я здесь?
— Не слишком.
— А точнее? Какой сегодня день?
Думал, ответа уже не дождусь, но сквозь подступающую дремоту все же расслышал:
— Вчера начался стужень.
Миг я силился понять ответ знахарки, потом коротко выдохнул:
— Ангелы небесные!
Стужень! Народное название двенадцатого месяца!
Я провалялся в бреду без малого три седмицы!
На следующий день меня напоили куриным бульоном, наваристым и прозрачным. Изменение в рационе донельзя порадовало, иначе желудок рисковал окончательно присохнуть к позвоночнику. Отощал ужасно.
Запив бульон травяным настоем, я выпростал из-под одеяла правую руку и посмотрел на едва ли не полупрозрачную кисть. Опустил ее, потряс, и перстень легко соскользнул с пальца, со звоном покатился по полу.
Марта подошла и, не говоря ни слова, убрала серебряную, с золотой накладкой университетского герба, печатку на одну из полок.
— Я заплачу за лечение, фрейлейн, — пообещал я.
Та глянула на меня, и в льдисто-серых глазищах мелькнуло несомненное веселье.
— Заплатишь, — кивнула знахарка так, будто иначе и быть не могло, обулась, облачилась в шубу и вышла за дверь. Насколько удалось заметить, снега там намело почти по колено.
Стоило бы подняться и хоть немного размяться, но по здравом размышлении я делать этого не стал. Пусть самочувствие и улучшилось, а приступы кашля сегодня почти не донимали, до полного выздоровления все же было еще далеко. Меня лихорадило, тело ломило.
Холодянка и лихоманка? Знать бы еще, что это за напасти…
Я попытался обратиться к незримой стихии, но нисколько в этом не преуспел, лишь закружилась голова. Для работы с эфиром следовало хоть немного окрепнуть.
Солнце начало клониться к закату, слюдяные окошки налились оранжевым сиянием, понемногу стали сгущаться тени. Со скрипом распахнулась дверь; Марта закатила внутрь заиндевевшую кадку, выставила ее у печи, вышла и вернулась с парой деревянных ведер. Вывалила заполнявший их снег в бадью и вновь скрылась на улице.
Я перевалился на бок, откашлялся и принялся с интересом следить за действиями девчонки. После кадки знахарка наполнила снегом котел и поместила его в печь, а некоторое время спустя слила кипяток в бадью и начала перемешивать его палкой. Затем рукой оценила температуру воды и поставила растапливаться очередную порцию снега.
Вскоре над кадкой заклубился пар, воздух в доме смягчился, запах трав усилился пуще прежнего. В отдельной кастрюльке Марта заварила какие-то ягоды, еловые иглы, листья и корешки, вылила пахучий настой в бадью, и по комнате разошелся густой аромат хвои. После этого знахарка оценивающе взглянула на меня и принялась закатывать рукава платья.