НеКлон
Шрифт:
Я очнулась только после того, как трое мужчин уже лежали на спинах и стонали с окровавленными носами, а Илайя начал подниматься с пола, продолжая удерживать в руке ножку разбитого вдребезги стула…
– Тебе крупно повезло, девочка, что в баре кроме меня, Илайи, тех трех измутуженных тобой ребят и пьяного Леона больше никого не было. А вот мне не повезло: приходится час простоя бару давать, чтобы твои кулаки обработать.
– Извиняюсь, – я освободила из горячей ладони хозяйки бара свою руку, костяшки пальцев
– Что на тебя нашло? Они что, задели тебя вчера, пока я уходила за напитками? Только не говори, что ты из мстительных.
– Ещё сегодня утром я думала, что могу быть весьма мстительной.
Баби пощелкала языком:
– Девочка моя, как же тебе родители не объяснили, что месть разрушает?
– У меня не было родителей, – мой голос неожиданно слегка засипел, поэтому, отведя взгляд, я один раз тихо кашлянула.
– Сирота? – поинтересовалась моя собеседница. Я не в полной мере понимала значение этого слова, поэтому решила промолчать. Она тяжело вздохнула. – Я вышла из очень бедной семьи. Мы были нищими, когда приехали в Швецию. Родители зарабатывали гроши и вскоре после моего восемнадцатилетия умерли один за другим. Я осталась одна, в чужой стране, с плохим знанием языка… Но мне везло с мужчинами: хотя отношения и длились относительно недолго, все они были добряками, помогали чем могли. Третьим моим мужчиной стал отец Илайи. Единственный позвавший меня замуж, и за которого я с радостью вышла. Илайе было пять лет, когда мы познакомились, и десять лет, когда его отца не стало – несчастный случай в море, он был рыбаком. Сейчас мне сорок семь, Илайе тридцать один, я едва ли гожусь ему в матери, но я старалась ею быть и у меня получилось… Мы до сих пор неразлучны, хотя и живём врозь с тех пор, как ему стукнуло восемнадцать: у нас общий бизнес, общие интересы, схожие мировоззрения. Я не бросила его не только потому, что не являюсь ему родной матерью – я не бросила саму идею быть матерью для него. Это я к тому, что если ты хочешь кем-то стать – не отступай, старайся и обязательно станешь.
Она не знала, о чем говорила. Я никогда не стану оригиналом, потому что я клон. Это не история про гусеницу, перерождающуюся из куколки в бабочку. Дождевой червь никогда не станет бабочкой – вот о чём эта история. Тем временем Бабирай продолжала:
– Я принимаю твои извинения насчет погрома, да и ты ничего не разбила, кроме парочки не принадлежащих мне носов, а вот Илайя, лишивший меня крепкого стула, даже не извинился. Нужно бы выдать этому мальчишке подзатыльник за его манеры. Ведь знаешь, как устроен этот мир: люди делают гадости друг другу, а прощение просят у Бога. Нет, так не пойдёт. Нельзя всё перекладывать на Бога – отвечай за свои поступки сам, – она вдруг прищурилась и окинула меня странным взглядом. – Вот смотрю на тебя, и никак не могу понять, что с тобой не так. Вроде нормальная девчонка… Ты что-то скрываешь?
Я не съёжилась и не испугалась. Ответила искренне и как-то совсем спокойно, хотя и не глядя на собеседницу:
– Я добрая, а это лучше скрывать.
– Почему?
– Потому что суперсилой нужно пользоваться, а не хвастаться.
В моём понимании доброта – особенная суперсила. Благодаря ей я не сделала того, на что меня толкал страх. Ненависть – это месть труса за испытанный им страх.
– Хм… – Бабирай обдала меня оценивающим взглядом. – Знаешь, мой Илайя уже не первый год сохнет по Рите, а та, в свою очередь, сохнет по Брэму, но вчера я, вроде как, видела, будто Илайся с Ритой обнимались, или мне это только показалось… – в этот момент я перевела взгляд на собеседницу. Она явно к чему-то клонила, но я не понимала, к чему же. Она же продолжила говорить: – Рита – хорошая девушка. Хотела бы я себе именно такую невестку… Брэм же мне как второй сын, я желаю ему исключительного счастья… А ты, получается, с Брэмом?
– Мы просто знакомые…
Мне вдруг стало нестерпимо досадно от собственных грустных мыслей: “Даже не друзья… Просто я “прибилась к его яхте, словно водоросль”.
Мне надоело находиться под этим прицельным взглядом, пытающимся, но не способным пробить меня насквозь. Под предлогом желания справить нужду, я отправилась в уборную комнату, в которой провела пять минут, стоя напротив зеркала и смотря в свои глаза. “Ну вот же”, – мысленно говорила я самой себе, заглядывая в самую глубину своих тёмных зрачков. – “Вот же душа. Я вижу её. Я чувствую её. Но как же… Как же они говорят, что её у меня нет, если она… Есть”.
Брэм Норд
Мне позвонил Илайя. Додумался только после того, как дошел до своей съемной квартиры и принял от Риты лёд из морозильника. Меньше чем через десять минут после его звонка я ворвался в пустой бар. Бабирай с невозмутимым лицом стояла за барной стойкой и протирала пивные бокалы.
– Где она?!
– А я смотрю, слухи быстро разлетаются.
– С ней всё в порядке?!
– Да не несись ты так, буйвол! Последние гнилые доски на этом пароме переломаешь и потопишь мой бизнес к илу! Всё в порядке с твоей девчонкой.
– Что случилось? – услышав о том, что с ней всё в порядке, я занял барный стул и тяжело выдохнул, но это не помогло снять напряжение.
– Хочешь знать, что случилось? Вот, смотри, – с этими словами она протянула мне планшет с включенной записью с камер видеонаблюдения. От увиденного я застыл с широко округлившимися глазами. То, что творила Ариадна… Вернее, как она творила…
– Вот-вот, у меня примерно такое же выражение лица было, а я видела это собственными глазами, – Бабирай забрала из моих рук планшет и при мне удалила видео. – С глаз долой и с сердца вон. Вдруг пострадавшие заявят в полицию? Скажу, что камеры не работали. Ну, что скажешь?
– Я не… – я замолчал.
Бабирай, встряхнув полотенцем, уперлась одной ладонью в бок и снова тяжело вздохнула:
– Девчонка дерется так, будто имеет не просто тренировочный, а реальный боевой опыт. Мой Илайя так не дерется, из максимума может только стулом приложить, а она использовала серьёзные приёмы. Ты ведь, как никто другой, знаешь, что я в боевой технике разбираюсь, – голос моей старой подруги стал чуть ниже, что должно было мне напомнить, с кем именно я имею дело.
– Да, я знаю, кем ты была в прошлом.