Нефор

Гранжи Женя

В таких разговорах прошёл день рождения Марка. Само собой, он дал себе слово больше никогда не трезветь. Перспектива скорого конца всех искусств к иному и не располагала.

Итак, следующим утром Гарик идентифицировал похмельными зрачками Лолу. Он выронился из кровати и, нажав «play» на музыкальном центре, зашатался в душ. Заиграла – с середины – «Cast No Shadow». С уходом Кати новомодный альбом не вынимался из деки. На первой стороне 90-минутки был закатан «(What's The Story) Morning Glory?» – почти весь. «Wanderwall» не поместилась, зато была записана на все 45 минут стороны «В» – непередаваемое удовольствие.

Разбуженная Галлахером, Лола пробурчала невнятные ругательства

и, мяукнув, вытянулась на кровати, напоминающей поле брани.

Смыв запах Лолы и вымыв похмельное першение из головы, Гарик почувствовал жизнь. Он вернулся в комнату, бодро покрикивая в унисон с колонками «Some Might Say», чем заставил рэйвершу повторно выругаться и натянуть одеяло на синие волосы.

– Тебе пора, Мальвина.

Реакции не последовало. Он стащил с Лолы одеяло. Девушка розовела удовлетворённостью, даже под смуглостью кожи отчётливо угадывалась довольная красноватость недавних оргазмов. Гарик повторил реплику, сопроводив её громким шлепком по упругой, лишённой стрингов, заднице. Получилось больно. Лола вскрикнула и выругалась в третий раз – уже адресно.

– Собирайся. – С похмелья голос его звучал грубее, чем ему хотелось.

– Куда? – зарылась она под подушку.

– Я бы сказал домой, но раз до дома дальше, чем до Марка, то к Марку.

Лола была первой женщиной, которую с утра ему хотелось выпроводить больше, чем трахнуть. И даже больше, чем пива. Во всём остальном она была его второй женщиной. «Ты мне чистеньким достался» – любила повторять Катя, светясь как зимнее солнце.

Бывает, лелеет человек философию боли, жаждет эстетики страдания. Это круглосуточно и ежегодично происходит с рок-н-ролльщиками, бредящими идеей умереть молодым. И, надо признать, довольно часто это реализуется с точностью до буквы, соблюдая тон каждого звука, твердящего тебе тысячей голосов на протяжении лет: «Убей себя». Но ещё чаще отчаянная жажда боли оборачивается жаждой избавления от неё – в тот момент, когда она действительно приходит.

Когда Страдание на полном ходу, как и на полном серьёзе, врезается в твоё сердце раскалённым дамасским клинком, всё, о чём ты можешь думать, всё чего хочешь – чтобы боль ушла. И снова: «Боль! Ушла!» Ты готов отречься от всего, принять в свою душу – всецело – Царя Небесного, Духа Святого, чёрта лысого – лишь бы прекратилось, лишь бы полегчало… «Морфина… пожалуйста… Христа ради… умоляю…» И романтика страдания, до которого не дорос, не дозрел, вырождается мгновенно, обращая тебя во что угодно, кроме того, чем мечтал стать. Тот, кто грезил отдавать, забирает последнее у своего же брата, а мечтавший обнять мир, познаёт его, насаживая на сталь чужие сердца.

Весь прошедший вечер Лола висела на ушах провинциального панка, заходясь уговорами бросить гнилой город и уехать вместе с ней в Петербург, неформалить с героином, и жить у неё. Гарик пропускал мимо ушей болтовню татуированной синевласки и думал лишь о том, что ничего не чувствует.

Там, где совсем недавно расцветали в своём великолепии звуки и запахи чувств, дрожь переживаний и страсть к жизни, теперь был бездонный колодец, пустой и тёмный. И лишь на дне его подрагивал еле живой лепесток свечного огонька.

Красота жизни и жажда света обернулись окаменением, радость сменилась бесчувствием, голубой экран неба потускнел. И Гарик помнил момент, когда это произошло. Он крутился реверсной плёнкой под веками, окрашиваясь в багровые тона каждый новый repeat, и хотелось лоботомировать самого себя.

До слуха его долетали признания Лолы, уверенно предполагающие развитие событий на ближайшие двенадцать часов, и Гарику казалось, что время схлопнулось вокруг плотоядным кольцом. Будущее представлялось

яснее прошлого. И, спустя вечер, пальцы рейверши сновали в его волосах.

Через неделю Лола вложила Гарику в руку бумажку с адресом и телефоном, прижалась к нему кислотными губами и запрыгнула в поезд до Петербурга.

14

Предстояло всё продумать. Мысль об этом пульсом резонировала в голове.

«А что есть человеческая жизнь? Если где-то есть Бог, то всё человечество – не более чем просто неудачный проект, даже если исходить из христианских ценностей, высшая из которых – любовь. Бог есть любовь? Допустим. Тогда тем более человечество – некий божественный проект с целью реализации своего творческого потенциала, потенциала любви. Ведь говорил Наумов про раковую опухоль, которую носит в себе талантливый человек. А раз человек создан Богом «по образу и подобию», значит и Бог болен талантом творца. Вот и выплеснул нас из себя, как песню. Самовыразился, так сказать. Создать человека – искусство. А убить – не искусство? Кто сказал, что это грех? Бог? Конечно, для него уничтожение его творения – грех. Сжечь мои стихи или картины для меня тоже – грех. А если этот огонь кого-то согреет, не даст замёрзнуть насмерть – в чьих глазах это будет грехом? Если для того, чтобы кого-то спасти, станет необходимым сжечь созданное мной – я спалю всё, что есть. В чём это будет не любовь? Сжигающая любовь – это любовь большая, чем та, что созидает. В своём начале это тоже – божественная энергия. Возможно, Герострат ближе к миру творения, чем Роден – его мотивация не лежит на поверхности, она в иной плоскости. Она революционнее классики созидания. Революция, новизна – вот то главное в искусстве, в реализации потенциала творца, в восприятии мира».

Рассуждая так, Гарик сутуло брёл в редакцию. Смерть женщины в парке ушла из него, вытесненная картиной трахающейся с убийцей своего брата Кати. Он остановился и зажмурился, всматриваясь в чудовищную картину. Кривые толстые пальцы с разбитыми костяшками, наверняка ещё и исколотые синюшными перстнями. И этими пальцами он грубо царапает её бархатное тело, тело, к которому Гарик припадал трепещущими губами, вбирая в себя его сиреневый запах, страшась оставить на нежной коже следы любовного ража. А теперь это потное лысое лицо, похожее на сливу, пыхтит над сиренью и роняет слюни на чудесную весеннюю грудь.

Дождь усилился и до города долетел звук приближающейся грозы. Гром сентября оборвал мысль и Гарик очнулся у двери с облупившейся ещё при Брежневе табличкой: «Градский рабочий». Он пинком распахнул её и вошёл.

В редакции можно было вешать топор. У кабинета главного редактора, престарелого пьяницы с огромным щербатым носом, темнела свежая лужа осенней грязи – главред Загорский всегда подолгу топтался, пытаясь открыть заедающий замок.

Трижды простучав, Гарик дёрнул ручку и ввалился внутрь.

– Здравствуй, Семён Андреич!

Загорский изображал на лице занятость, держа одну руку под столом. Гарик знал, что в ней зажата бутылка.

– Стучаться надо, Игорёша, – с отеческой укоризной выдохнул редактор и вернул бутылку на стол.

Гарик молча махнул рукой и плюхнулся на диван напротив редакторского стола, скрестив ноги.

– С чем пожаловал? – Загорский поднёс к губам стакан и осторожно стал вливать в себя содержимое.

– Увольняться пришёл.

Редактор прекратил пить, резко отставил стакан, пошлёпал себя по карманам, нашёл платок, и, громко охая, вытер лицо, после чего обратил его к Гарику слезящимися, выражающими катастрофу, глазами.