Нефертити
Шрифт:
У колодцев женщины, а у городских храмов мужчины стали поговаривать, что фараон отвернулся от Амона-Ра, и теперь великий бог жизни дал волю гневу и обрушил на нас засуху — от нее у наших соседей уже передохла половина скота, а дети рыбаков начали побираться на улицах. Один лишь Джеди, казалось, не обращал внимания на голод и говорил Ипу, что теперь самое время отправляться в плавание, что они могут подняться вверх по Нилу до Пунта и вернуться с сокровищами, что ценнее любой рыбы: с черным деревом, корицей и золотом.
— Но Ипу — не матрос! — воскликнула
Нахтмин посмеялся надо мной.
— Джеди — способный человек. Он наймет матросов, а торговцы вложат деньги в его экспедицию.
— Но Ипу хочет детей, — пожаловалась я.
Нахтмин пожал плечами:
— Значит, она обзаведется ими в Пунте.
От чудовищности этого мнения я лишилась дара речи.
— Она сама выбрала эту жизнь, — напомнил Нахтмин, — и лично я попрощался бы с ней еще до утра.
Я отправилась к Ипу с тяжелым сердцем. Я теряла свою ближайшую подругу. Ипу была со мной с тех самых пор, как я впервые переступила порог Мальгатты, — и вот теперь она отправлялась в путешествие в чужедальние земли, откуда могла вовсе не вернуться. Я тихо сидела и смотрела, как моя служанка, которая была больше чем просто служанкой, складывала одежду в корзины и заворачивала косметику в папирус.
— Я еду не на край земли, — попыталась уговорить меня Ипу.
— А ты хоть знаешь, как там, в Пунте, обращаются с женщинами? Откуда ты знаешь, что не так, как в Вавилоне?
— Оттуда, что египтяне уже бывали там.
— И египтянки?
— Да. Во времена фараона Хатшепсут Пунтом правила женщина.
— Но это было во времена Хатшепсут. А кроме того, ты никогда не плавала на корабле подолгу. Откуда ты знаешь, что тебя не будет тошнить?
— Я возьму с собой имбирь. — Ипу взяла меня за руку. — И я буду осторожна. Когда я вернусь, то привезу тебе травы, которых никогда не видали в Фивах. Я обыщу там для тебя все местные рынки.
Я кивнула, пытаясь примириться с тем, чего я все равно не могла изменить. Я заставила Ипу еще раз пообещать, что она будет беречь себя.
— И не смей рожать ребенка в чужих краях, без меня!
Ипу рассмеялась:
— Я скажу ему, чтобы он подождал возвращения к крестной.
На следующее утро они с Джеди отплыли на своем корабле, полном матросов и торговцев, в землю, что казалась нам, египтянам, далекой, словно солнце.
— Не так уж это и далеко, как тебе кажется, — сказал мне на следующее утро муж. Он сидел во дворе и точил наконечники стрел. — Она вернется еще до следующего ахета, — пообещал Нахтмин.
— Через год? — вырвалось у меня. — Но что я буду делать без нее?
Я уселась на пень упавшей пальмы; мне было очень жаль себя.
Нахтмин поднял голову и расплылся в улыбке.
— Ну, пожалуй, я могу придумать, что нам делать, пока Ипу в отъезде.
Мне показалось, что он даже рад на некоторое время избавиться от непрестанной болтовни Ипу.
Но мои месячные так и продолжали приходить каждую луну.
Я выращивала мандрагору, я добавляла мед в чай, я каждое
— Значит, вместо этого боги предназначили тебе делать плодородной землю, — и погладил меня по щеке.
Но в глазах его горел огонь, и мне стало страшно. Ведь только из-за меня и моей семьи Нахтмин отказался избавить Египет от человека, которому вообще не следовало становиться фараоном. Однако же он никогда ничего не говорил о письмах, которые слали ему солдаты из войска Эхнатона. Нахтмин лишь обнял меня, привлек к себе и спросил, не хочу ли я погулять вдоль реки.
— Пока она не исчезла, — пошутил он.
— Я слышала, как жрицы в святилище переговаривались между собой, — сказала я ему. — Они думают, что эта засуха — результат каких-то дел фараона.
Нахтмин не стал спорить. Он открыл ворота сада, мы прошли через них и спустились к воде, благо до нее было недалеко.
— Он презрел Амона и всех прочих богов.
Мы посмотрели на реку. На обнажившиеся берега, на детей, что играли голышом, бросали друг другу мяч и смеялись, пока родители наблюдали за ними, прячась под навесами. Трое женщин почтительно кивнули нам, когда мы прошли мимо, и Нахтмин сказал:
— Просто поразительно, сколько могут вытерпеть египтяне, прежде чем восстать.
Он повернулся ко мне, освещенный заходящим солнцем.
— Я говорю тебе об этом, Мутноджмет, потому что люблю тебя и потому что твой отец — великий человек, вынужденный служить вероломному фараону. Люди не вечно будут кланяться, и я хочу быть уверенным, что тебя не раздавят. Ты будешь готова.
От его слов мне сделалось страшно.
— Пообещай мне, что ты не станешь принимать глупых решений, — настойчиво произнес Нахтмин. — Пообещай, что, когда придет время, ты будешь принимать решение, думая и о нас двоих, а не только о твоей семье.
— Нахтмин, я не понимаю, о чем ты…
— Но ты поймешь. И я хочу, чтобы тогда ты вспомнила этот момент.
Я посмотрела на сузившийся Нил, на блестящее на воде солнце. Потом перевела взгляд на Нахтмина, ожидавшего моего ответа, и сказала:
— Обещаю.
25
1344 год до н. э.
Ахет. Сезон разлива
Муж больше не напоминал мне о моем обещании, сделанном на берегу реки, и я и сама не заметила, как прошли перет и шему и прибыла весть о том, что в порт вошел корабль Джеди. Я надела свой лучший парик и самый красивый пояс.