Недруг
Шрифт:
Чтобы записывать происходящее на кухне?
– Я постараюсь, чтобы диктофон вам не мешал.
Он будет записывать постоянно?
– Да, как только я его настрою.
А почему на кухне? Не понимаю. Какое-то безумие.
– Мы собираем данные, Джуниор. А кухня – важное место в любом доме.
И довольно личное, думаю я: там мы с Гретой пьем кофе по утрам и ужинаем по вечерам. Там мы разговариваем. То есть разговаривали раньше. Кухня – не лаборатория.
– Мы хотим получить максимально точные данные. Для нас это очень важно. Больше всего от этого выиграет Грета. Мы всего лишь хотим все изучить,
Он возвращается в комнату, распахивая дверь, наклоняется над одной из коробок и вынимает длинный тонкий черный металлический стержень. Я вхожу в комнату.
– Вот, подержи.
Я беру стержень. Оказывается, он легкий.
– Одну секунду, мне нужно найти насадку. Она должна была быть в той же сумке, но я не нашел. Наверное, в другой.
Что это?
– Это Флотсэм.
Флотсэм?
– Почти у всех камер есть свои имена. Инженерный юмор. Вы привыкнете. Флотсэм крепится к выдвижной стойке. Джетсэм [1] точно где-то здесь.
1
flotsam and jetsam (англ.) – выражение, означающее ненужные и неважные предметы; изначально – некоторые виды останков затонувших кораблей. (Прим. ред.)
Как все сложно, говорю я. Немного пугает.
– Я не специалист в технике, но тут все устройства стандартные и просты в использовании. Чтобы все это создать, нужная ученая степень, а вот чтобы использовать – нет. А вот и Джетсэм.
Терренс достает из другой сумки маленький зажим.
– Если можно, подержи еще минутку, я прикреплю объектив.
Пока он возится с камерой, я заглядываю в сумку. Там лежат фрагменты оборудования, какие-то запасные части, зажимы. И тут я что-то замечаю под кусками металла. Фотографию. Не на экране, нет – старую бумажную распечатанную фотографию.
– Отлично, – говорит он и подходит ко мне, резко застегивая молнию на сумке. – Давай заберу.
Он выхватывает стержень из рук.
Не могу сказать точно. Может, я сильно устал, но, кажется, там был я. На фото. Оно было сделано много лет назад. Очень много лет назад. Я с трудом узнал себя, и все же знаю, что там я. Стою, скрестив руки на груди, в бело-голубой клетчатой рубашке. Разве у меня есть такая рубашка? Я не помню, чтобы меня фотографировали. Неужели с тех пор так много всего изменилось?
Терренс собрал стойку и кладет ее на пол у кровати.
– Знаешь, я могу закончить и завтра, ничего страшного, – говорит он, выпроваживая меня обратно в коридор. – Спасибо за помощь.
Пустяки. Я услышал шум из комнаты, вот поэтому и пришел.
– Извини, приятель. Я просто так взволнован, очень хочу все успеть. Я тебя разбудил?
Я еще не спал.
– Постараюсь больше не шуметь. Мы, Грета и я, даже не подумали, что я помешаю, раз уж ты внизу. Я люблю работать по ночам. Заснуть тогда легче.
Сильно переживаете?
– Нет, нет. Определенно нет. От слова совсем. Ты шутишь? Нет, я очень рад. Очень счастлив. Ты хорошо справляешься.
Я пытаюсь снова заглянуть в комнату, но он закрывает обзор. Не дает войти.
–
Всем нужно спать, говорю я.
– Ты так думаешь? Интересно. – Он делает шаг в коридор и закрывает за собой дверь. – Сон – интересный процесс. Но не очень плодотворный. Всегда можно найти способ увеличить человеческую продуктивность. Еда, общение, сон – что, если бы в них отпала необходимость?
Но зачем? Зачем нам отказываться от всего этого? Каким образом отказ от еды, сна и общения сделает нас лучше?
Он молчит, думает. А потом медленно, осторожно начинает.
– Все дело в эффективности. Увеличится эффективность, ускорится процесс эволюции. Если, конечно, эволюция пойдет дальше. Но почему бы нам не помочь ей, если есть такая возможность?
Значит, помогаете эволюции? Мне кажется, больше похоже на вмешательство.
– Я рад, что ты спросил. Предлагаю выйти за рамки, взглянуть на эволюцию с другого ракурса. – Он кладет руку на грудь. – Единственная, врожденная способность, присущая человеку, – способность адаптироваться. Ко всему. Итак, представь, что через тысячу лет нам нужно будет всего двадцать минут сна в сутки. Значит, развитие пошло. Если мы можем достичь такого результата быстрее, то, я считаю, мы обязаны попытаться. Мы должны расширять границы возможного. Подумай, сколько всего мы могли бы сделать, если бы каждый день у нас было по шесть-семь дополнительных часов. Поразительно, правда?
Не знаю, поражает меня такая перспектива или беспокоит.
Подобные вопросы – по вашей части, говорю я. Вы этим занимаетесь. А я вот не испытываю особого восторга по поводу вашего принудительного прогресса. Раз нам надо спать, я не против. Привык. И процесс мне знаком.
Терренс, услышав это, смеется. Смеется громко, сильно; не слышал от него раньше такого.
– До сих пор нет окончательного ответа, почему нам нужно спать. Но, уверяю тебя, мы занимаемся этим вопросом. Очень серьезно.
Сон – это отдых. Во время сна наше тело восстанавливается. И не забывай про сны.
– Да, сны. Тебе часто снятся сны?
Всем они снятся, отвечаю я.
– У сна множество функций. Он дает мозгу упорядочить хаос. Рассортировать полученную информацию, усвоить ее; в общем, сделать то, что ты делал последние несколько дней. Важно, чтобы в нашем мозгу между нейронами образовывались новые синапсы. А для этого мозгу нужно отдыхать.
Он говорит почти шепотом, будто наша спонтанная дискуссия может разбудить Грету. Она спит, но дверь в спальню в конце коридора приоткрыта.
– Мы не сможем функционировать, если будем держать в голове весь полученный в течение дня огромный поток информации. Другими словами, Джуниор, мы спим, чтобы все забыть.
Я обдумываю его слова, а потом говорю: не хочу ничего забывать.
– Конечно, – отвечает он, повышая голос. – Значит, ты со мной согласен. Теперь ты понимаешь? Вот зачем мы изучаем сон и память. У тебя очень важная роль. Ты, может, и не понимаешь, но для нас ты очень важен.
С самой первой встречи он пытается сделать так, чтобы я чувствовал себя особенным и уникальным, но я на его уловки не куплюсь.