Нечаянные грезы
Шрифт:
Эвелина Владимировна весело тряхнула своей коротко остриженной платиново-русой головкой и вышла из кухни. Налив в чашки чай, Андрей приоткрыл дверь ванной комнаты, просунул в щель руку с полотенцем. Никакого эффекта. Лишь равнодушно журчит вода из душа.
— Эй, Галек, заснула, что ли? Нам пора.
И снова ответом ему было лишь журчание воды.
Он открыл дверь пошире, просунул голову. И невольно улыбнулся. Лицо спящей девушки было красиво в своей безмятежности.
Андрей закрутил кран и накрыл ее махровым полотенцем.
— Черт, что
— Это я. Нам пора выпить чаю. Я помогу тебе дойти до кухни.
Она растерянно хлопала своими большими, как выяснилось, не карими, а ярко-синими глазами. Без этого жуткого грима и парика она напоминала ему мальчишку-подростка.
— Черт, ну и влипла, — бормотала она, — вставая с его помощью с пола и стыдливо кутаясь в полотенце. — Я… никогда еще не была в таком шикарном доме.
Они пили на кухне чай с клюквенным тортом. Галина совсем оробела, замкнулась в себе, и Андрею все никак не удавалось ее растормошить. Тогда он сказал:
— Ну все, сейчас я еду за твоими приятелями из «Энергетика», и мы продолжим наше выступление. Я чувствую, ты скучаешь без пуб-лики.
Ее рот был набит тортом, который тут же оказался на столе. Она хохотала по-детски беспечно.
— Представляю, как Урод берет эту чашку и… Ой, не могу. Да ведь от нее одни черепки останутся. А Бегемот, тот скажет: «Блин, ну и малина у тебя на хазе собирается. Одни придурки шизоголовые».
Она зажала рот рукой и испуганно посмотрела на Андрея.
— Ничего страшного. С кем не бывает, а? В нашем училище было полным-полно любителей эсперанто. Но к последнему курсу все до одного научились в совершенстве говорить по-русски. Знаешь, как это получилось?
— Как? — заинтригованно спросила Галина.
— Мы купили в складчину большую кошку-копилку, на которой написали: «На реставрацию общественного туалета в казарме номер пять». Такой казармы в природе не существовало, понимаешь, но как раз в этом и была вся соль. Как только кто-то из нас переходил на эсперанто, дежурный лингвист протягивал руку, изымал у нарушителя гривенник и под дружное «даешь досрочно туалет» опускал его в копилку. Их к концу собралось пять штук — три жирные мордатые кошки с бантами и две хрюшки с пузом в виде бочки. Выпускной банкет был просто классным. Еще и на цветы женщинам-педагогам осталось. Вот тебе и эсперанто.
— Я больше никогда не буду ругаться матом, — вдруг громко заявила Галина. — Клянусь тебе.
— Ну, иногда без этого просто невозможно обойтись. Например, если находишься в обществе твоих друзей.
— Они мне не друзья. Это… ну да, я жалею о том, что было.
Андрей смотрел на нее слегка насмешливо.
— А что было? Я ведь ничего не знаю.
— А то, что я… мне было хе… противно жить. Ну, в общем, какая-то муть кругом. Все пьют, трахаются, делают аборты, снова трахаются. Прямо-таки заколдованный круг. А, черт, мне так трудно подбирать нормальные слова.
— Это только поначалу. Потом втянешься — и будет полный порядок. — Он протянул руку и похлопал Галину по плечу. — Ты
— Да, — прошептала она, боясь поверить его словам. — Но тебе будет со мной… ну, по-нашему это называется фигово. Это не мат, но… — Она прижала ладони к внезапно ярко вспыхнувшим щекам, наморщила лоб, что-то лихорадочно соображая.
— Ты хочешь сказать, мне с тобой будет неинтересно?
— Ну да. Я ничего не читаю, кроме афиш и объявлений. Радио, правда, слушаю.
— И что ты слушаешь по радио?
— Песни. Я люблю хорошие песни.
— Какие?
— Ну, там, где и слова и музыка хорошие. Особенно если они грустные, как наша жизнь.
Не пробуждай воспоминаний минувших дней, Не возродить былых желаний в душе моей, —чистым высоким голосом запела Галина.
Андрей слушал ее с удивлением, которое постепенно переросло в восхищение. Он любил музыку, особенно старинные романсы. Он, что называется, вырос под них — время от времени к ним приезжала сестра матери, тетя Любаша, которая тихими весенними вечерами садилась за прямострунный рояль, стоявший возле окна в сад, и напевала вполголоса, аккомпанируя себе. В открытое окно заглядывали ветки цветущей сирени, в тополях у речки щелкали соловьи. Его душу томила какая-то сладкая грусть. Он не находил себе места, а однажды расплакался и убежал в сад…
— Чудесно! — Он несколько раз хлопнул в ладоши. — Я хочу, чтобы ты спела для моего отца. У него сегодня день рождения. Я умею немножко на гитаре. Могу тебе подыграть.
— Но я боюсь, — пролепетала она. — Они такие… красивые и умные, а я… Нет, я боюсь.
— Глупости. Они очень милые и хорошие люди. Им наверняка сейчас скучно вести эти беседы про экзамены, зачеты, «уды» и «неуды» — оба мои предка в педе работают, так что контингент за праздничным столом собрался соответствующий. Мы сейчас нарядим тебя под Светлану Тома и покажем этим нафталинным леди и джентльменам, как нужно веселиться. Пошли!
— Ой! — вскрикнула Галина, наступив на больную ногу.
— Прости. Я совсем забыл. — Он подхватил ее на руки, бросился бегом по коридору, открыл плечом высокую двустворчатую дверь и посадил Галину на широкую, покрытую синим атласным покрывалом кровать.
— Вот это станок! — вырвалось у нее. — Пятизарядный. Ой, ну и дура же я!
Она смотрела на него так, будто ждала, что он ее ударит.
— Пять многовато, а вот две парочки запросто поместятся, — сказал он, распахнул дверцу набитого всевозможными платьями шкафа. — Мать потолще тебя разика в два, но мы что-нибудь придумаем. — Он быстро перебирал платья одно за другим. — Вот. — Это было широкое платье из тяжелого голубого шелка с рукавами «летучая мышь». — Под твои глаза. Надевай.