Небо остается...
Шрифт:
Он позвонил по телефону, но никто не снял трубку.
Было часа четыре дня. Дверь в знакомую комнату оказалась незапертой.
Владимир Сергеевич в одиночестве подремывал на диване, с красной резиновой грелкой на боку. Рядом, на стуле, выстроилась батарея пузырьков с лекарствами, примостился недавно переизданный том «Тихого Дона». Пахло госпиталем. На стене висела все та же цветная репродукция «Ворошилов на коне».
Прижался к окну широкий письменный стол с пузатыми ножками, стояли рыжеватый фанерный шкаф, бамбуковая этажерка со словно
Новожилов приоткрыл глаза, выглядел он изможденным. Оживился, узнав гостя.
— Простите это вторжение, я звонил, — виновато сказал Васильцов.
— Да, телефон испортился…
Они не могли досыта наговориться.
— А знаете, Владимир Сергеевич, как спасла меня ваша рекомендация?
Васильцов рассказал о Георгиеве, о том, как майор поверил ему, о недавних событиях в институте.
— Безобразие! Какие же мы люди крайностей! — возмущенно воскликнул Новожилов. — Но падать духом, Максим Иванович, нельзя. Ни в коем случае!
— А я и не собираюсь. Но пока хождения мои безуспешны.
— В народе, Максим Иванович, есть поговорка: «В ту яблоню, на которой нет плодов, камень не бросают». Это, правда, слабое утешение…
Он помолчал, что-то решая, и сказал:
— Станет немного лучше со здоровьем — пойду в обком, к первому секретарю.
— Не надо, Владимир Сергеевич, я все сделаю сам, — поднялся Васильцов, боясь, что утомил Новожилова. — А где Лиля?
— В своем строительном институте. К сожалению, возвратится поздно. Да вы бы, Максим Иванович, еще посидели. Скоро придет Клавдия Евгеньевна, обедом нас накормит.
— Спасибо. Передайте им поклон, — Максим помялся, — только прошу вас, не рассказывайте Лиле о моих нынешних неурядицах.
Владимир Сергеевич посмотрел понимающе: учитель не хотел представать сбитым с ног. А Лиля и сама в труднейшем переплете.
— Хорошо… Вы зайдете еще?
— Если разрешите…
…Да, Лиле было нелегко, и Владимир Сергеевич остро переживал это. Его возмутил приход базарной бабы к ним в дом, дебош, учиненный на лестнице, и все дальнейшее ее поведение. Новожилов понимал, что партком Лилиного факультета не мог действовать иначе, но считал, что ему не хватило деликатности.
Сложным было отношение Владимира Сергеевича к Горбаневу. Подкупало, что он добровольно пошел на фронт, что, не имея родителей, самостоятельно выбился… Но чувствовались в парне ограниченность интересов, грубоватость, пожалуй, эгоизм, и Владимир Сергеевич боялся, что в дальнейшем все это даст знать себя еще больше. Конечно, правдолюбка Лиля, закусив удила, внушила себе, что должна спасти Тараса, готова на любые жертвы. Трудно представить, как сложатся их отношения позже.
Владимир Сергеевич не считал себя вправе резко вмешиваться в такие сугубо личные дела, единственное, о чем просил, — не торопиться, справедливо полагая, что время внесет ясность.
—
Лиля возражала:
— Неужели ты сам в подобном случае отвернулся бы от человека, который тебя любит?
— Одно дело не отвернуться, а другое — соединить себя с ним навсегда.
Но Лиля стояла на своем.
В тот день, когда Васильцова исключили из партии, он возвратился домой подавленным и разбитым. Мучила мысль: «Да как же такое, могло произойти?»
Но Дора, узнав, что случилось, спокойно сказала:
— Я ничего другого и не ждала. Ведь предупреждала, чтобы вел себя разумно, не носился с Костроминым… Мне изгой не нужен. Острочертело! Подаю на развод!
Для этого решения ей не потребовались даже советы матери, она сама пришла к твердому убеждению, что сделала неверный выбор, — Максим не давал и никогда не сможет дать то, чего она стоила. Подруга Арлета уже имела мужа с машиной, хорошей квартирой, твердым положением. А она должна довольствоваться бутербродами с математикой, стирать, готовить обеды, прозябать в общежитии… Мама права: ее красота требует дорогой оправы. И еще одно обстоятельство…
Когда Дора начала работать переводчицей в НИИ, к ним приехал в командировку заведующий отделом министерства Михаил Дмитриевич — молодой, элегантный, в безупречно сшитом костюме. Он стал проявлять к ней повышенный интерес, и Дора не оттолкнула его.
Затем он организовал ей вызов в Москву, гостиничный люкс, прислал за ней на вокзал ЗИМ. В гостинице, став на колени, как перед жрицей, снимал с нее обувь.
Разве возможно представить что-либо подобное, если говорить о Максиме? По сути, она его никогда и не любила. Краткая вспышка блажи.
Позже Михаил снова приезжал в Ростов. Мама на этот раз устроила почетному гостю прием «по первому классу».
— Хватит! Все! — снова решительно подвела сейчас Дора последний итог. — Я подаю заявление на развод.
У Максима не нашлось слов, чтобы ответить.
Вскоре в газете появилось объявление: «Гражданка Васильцова Д. Р. возбуждает дело о разводе с гражданином Васильцовым М. И.».
Максиму пришла повестка из суда.
Он явился, как от него требовали, к девяти часам утра. В маленькой комнате секретарша неопределенного возраста, в белоснежной блузке под черным деловым пиджаком, объявила, что суд состоится. По коридору проходили озабоченные мужчины с разбухшими портфелями, два милиционера провели стриженного под машинку парня в разбитых парусиновых туфлях.
В половине десятого появилась Дора с матерью. Максим поздоровался с ними, но ответом удостоен не был.
Они сели в дальнем углу. Дора с удовлетворением отметила, что Максим не надел орденские колодки. Они могли бы произвести впечатление на суд.