Небо остается...

Изюмский Борис Васильевич

* * *

И утро, и весь следующий день продолжали оставаться для Максима Ивановича в черном тумане. Несколько часов, пока шла операция, он метался по вестибюлю больницы, а когда Лилю увезли в реанимацию, молодой смуглолицый анестезиолог сочувственно сказал Васильцову, чтобы он ехал домой отдохнуть, записал его телефон и обещал звонить.

Дома Васильцов при каждом телефонном звонке дрожащей рукой поднимал

трубку. Но «оттуда» не звонили. Тогда набрал номер он.

Глухой, грубоватый голос ответил:

— Состояние соответствует тяжести операционного вмешательства…

Через два часа мягкий женский голос дежурного врача сказал:

— Стала дышать ровнее…

И еще через час:

— Открыла глаза… Пожала руку врача…

Неужели… неужели можно поверить?.. Из угла комнаты с мукой глядели глаза Володи:

— Что, папа? — он назвал его так впервые.

Где-то совсем рядом взахлеб стрекотала пишущая машинка. Максим Иванович поглядел на часы. Четыре утра. Странное время для работы. Он выглянул в дверь лоджии — оказывается, два голубя поклевывали крошки хлеба на столе. Зазвонил телефон. Уже знакомый женский голос, но сдавленно, через силу произнес:

— Состояние снова ухудшилось.

Небо розово окрасили первые лучи солнца, когда мужской голос хрипло сказал в телефонную трубку:

— Зайдите к лечившему врачу…

Глава двадцать первая

Горе очень сблизило Володю и Максима Ивановича. И когда Васильцов сказал, что хотел бы его усыновить, Володя ответил:

— Буду этим гордиться…

Но фамилию матери пожелал оставить:

— Надо сохранить род Новожиловых…

Был Владимир Максимович Новожилов долговяз, над верхней губой проступали у него первые темные волоски. Лицом теперь очень походил на мать — такие же зеленовато-коричневые, немного навыкате, блестящие глаза, щеточки бровей, длинноватый нос с горбинкой.

Немудреное хозяйство свое они вели споро. Володя никогда не отказывался пойти в прачечную, на базар. Охотно притаскивал в авоське овощи, молоко («тебе, батя, подкормка»). Он по-прежнему был непритязателен в одежде, бескорыстен и предельно, до максимализма, честен. Однако неприятна была его склонность к категоричности суждений:

— Чушь! Бред! Ерунда!

Максим Иванович сумел снять с юнца надменность. Но появились новые заботы: Володя легко «заводился», вспыхивал — никогда не желал признать свою

ошибку. И здесь Максиму Ивановичу тоже пришлось изрядно потрудиться.

Васильцов перешел теперь в Научный центр и новой трудной работой оглушал себя, искал в ней спасение от мрачных мыслей. Словно стараясь смягчить горечь утраты, наука допустила его к своим тайникам, поощрила важным открытием, сулившим докторскую диссертацию.

Сообщения о нем напечатали в Москве и за рубежом, его книги издавали, а из США прислали приглашение: прочитать курс лекций в Колумбийском университете.

Максим Иванович под благовидным предлогом отказался от длительной поездки — не хотел оставлять Володю одного.

Тот, догадавшись, в чем дело, взбунтовался:

— Ты должен поехать! Я не младенец! — он бегал по кабинету отца, возмущенно хватая на столе то альбом, то деревянную вазу для карандашей.

— Нет, сейчас я не поеду, — твердо сказал Максим Иванович.

* * *

Перейдя в девятый класс, Володя объявил отцу, как о деле окончательно решенном:

— Хочу стать математиком.

Ну что же, у него для этого, по мнению Максима Ивановича, были данные: он неизменно получал грамоты на общегородских школьных математических олимпиадах.

Но к окончанию девятого класса появилась новая идея: после средней школы пойти в профтехучилище, овладеть рабочей профессией, отслужить в армии, поработать на заводе и с этим жизненным опытом поступить в Московское высшее техническое училище имени Баумана. Возражений у Максима Ивановича такой план не вызвал. В конце концов, парню самому виднее…

Вот только с сомнением спросил:

— Но почему не в наш университет? — уж больно не хотелось надолго разлучаться.

Володя посмотрел с укоризной:

— Неужели ты хочешь, чтобы люди кололи мне глаза: «Профессорский сынок»…

— Нет, не хочу.

Вскоре Володя привел в дом белокурую стройную девочку в юбочке мини, с шоколадно-загорелыми ногами.

— Познакомься, — представил он ее звонким голосом, — моя Лена…

— Прямо-таки твоя! — насмешливо фыркнула Лена.

— Из нашего класса, — пояснил Володя и выжидающе покосился на отца.

Тот приветливо кивнул девочке седой головой:

— Чувствуйте себя у нас, как дома.

— Подтверждаю, — важно развел руками Володя.

Большой портрет Лили смотрел со стены.