Небо остается...

Изюмский Борис Васильевич

Всезнающая Инка сказала:

— Он внес большую сумму на госпиталь. Возвратился на родину с дочерьми.

Еще через два дня мы с Инкой отправились в театр Горького. Впервые в жизни я накрасила губы. Инка поглядела с удовлетворением:

— Тебе идет.

— Не думаю. Все время хочется их облизнуть.

— Синечулочница!

Между прочим, у этой синечулочницы стоят на туалетном столике духи „Кристалл“, крем „Нарцисс“, пудра „Флора“. Все это я заработала за день, выгружая вагон с парфюмерией в компаний еще с пятнадцатью студентами.

Прохаживаясь в

фойе, мы остановились у большого портрета любимца ростовчан артиста Леондора.

— Ты знаешь, — сказала я, — в октябре сорок первого артисты давали бойцам в день по три — четыре спектакля „Фельдмаршал Кутузов“. Его играл Леондор. Перерыв делали только для смены зрителей. Из театра бойцы шли прямо на фронт, под Таганрог…»

Глава пятая

Потеряв Ядвигу, Оля словно осиротела. Однако вскоре она почувствовала, что это не так.

Она не знала, что Ядвиге на третий месяц пребывания здесь удалось с помощью своих соотечественниц установить связь с интернациональной подпольной группой. Ядвига тайно встречалась с изящной даже в полосатом мешке француженкой Клод, знавшей польский и русский языки, — русские называли ее Клавой, остальные «Парижем»; с кареглазой неунывающей сербкой Милкой, с очень женственной, отчаянно бесстрашной чешкой Славкой. Ядвига рассказала им о Скворцовой.

Группу возглавляла защитница Севастополя, до войны преподавательница истории в школе Женя Климова. Щупленькая, в чем только душа держится, близоруко щуря глаза — надзирательница хлыстом разбила ее очки, — Женя тихим голосом давала задания, и задания эти выполнялись.

Это свои люди в службе распределения рабочей силы — арбайтайзаце — помогли устроить Олю в прачечную, внеся ее номер в нужный список. Были у Климовой верные люди и на кухне, в складах, в канцелярии.

Встретив как-то Скворцову, Женя горько сказала:

— Увезли нашу Ядвигу в Освенцим…

Оля расплакалась, в лагере уже знали, что оттуда не возвращаются.

— Не унывай, товарищи будут тебе помогать… — Женя незаметно сунула ей какой-то листок, сложенный вчетверо…

— Прочитай сама и передай, кому веришь…

Ночью в бараке Оля развернула листок. На серой оберточной бумаге по углам были нарисованы пятиконечные звездочки, а посередине печатными буквами написано:

Это есть наш последний и решительный бой. С Интернационалом воспрянет род людской.

«Соединяйте свои силы, помогайте друг другу, будьте стойки. Фашисты хотят нас сломить, устрашают, мучают. Не поддадимся им. С востока идет освобождение. Смерть фашизму!

Подпольный комитет».

Значит, есть даже комитет! И ему не безразлична ее судьба, вот подбадривает листовкой, Отступили подавленность, безысходность, обреченность. Оказывается, и здесь можно сопротивляться.

Все это — отнятое имя; уродство одежды, побои, издевательства, натравливание проституток и уголовниц — должно было, по замыслу, уничтожить человеческое достоинство, разобщить, превратить

их в бессловесных рабов, тупых животных… Но нет, не получится! Надо утром дать листовку Гале…

Эсэсовцы редко заглядывали в прачечную, и сюда, как скоро в этом убедилась Скворцова, заключенные, видимо, члены подпольного комитета, тайно доставляли лекарства для самых больных, продукты для самых слабых. Стекались в прачечную и сведения о положении на фронтах. Их временами приносили женщины, доставлявшее на повозках грязное белье и увозившие выстиранное.

…Ауфзееркой в детском блоке была Эльза Шульц, деревенская девушка лет двадцати трех. У Эльзы грубоватое, простое лицо, сильные, в гусиных пупырышках, руки. После нескольких бесед с Эльзой Женя составила ясное представление о ней. Шульц со школьной скамьи мечтала стать учительницей. Но однажды ее вызвал руководитель местной организации «Союза немецких девушек» и сказал, что Эльзе, как истинной немке, следует идти на службу в СС. Таков ее долг. В семье бауэра Шульца боготворили Гитлера, считали его отцом отечества, и Эльза с энтузиазмом согласилась выполнять долг.

Но то, что она увидела, попав надзирательницей в лагерь, было невыносимо для неиспорченной натуры Эльзы.

— Фюрер об этом ничего не знает, — убежденно говорила Шульц Жене, — от него скрывают.

Время шло, и, видно, Эльзе становилось ясно, что приказы об истреблении людей идут из Берлина.

— Да как же это так, как же это? — смятенно бормотала она. Женя Климова убедила Эльзу, что надо помочь Оле и ее ребенку.

Иногда Эльза давала Жене немецкие газеты, где сквозь барабанный бой, пропагандистские уловки проступали сведения об отступлениях и поражениях фашистских войск. Оставалось только вышелушить их из фальшивой упаковки и распространить по лагерю.

Теперь Оле в прачечную приносили то печеную картофелину, то кусочек сахара для малыша. Славка добыла ей снятое молоко; норвежка Анна, у которой недавно — погиб младенец, брала иногда понянчить Толика, чтобы Оля отдохнула, кормила его грудью.

Как-то вечером они все вместе — но каждая на своем языке — приглушенными голосами пропели Интернационал, и его мотив прибавил им силы.

Теперь при встрече с Олей ее товарки шептали:

— Сталинград!

— Дружба…

— Рус!..

И можно было дышать. И Оля после побоев говорила себе: «Не плакать! Ни в коем случае не плакать!» Снова и снова вспоминала Ядвигу…

Теперь она подбадривала Галю, когда та отчаивалась:

— Не показывай мерзавцам своих переживаний.

И приносила ей из прачечной обмылок, мазь от чесотки, выстиранное белье:

— Надо выстоять…

* * *

Однажды к ним в прачечную прислали заключенного из мужского лагеря — починить крышу.

Кровельщик долго, явно не торопясь, делал свою работу, а когда закончил ее, вошел в прачечную, наполненную паром. Это был пожилой человек в рваном ватнике, перетянутом бечевкой, в потертой капелюхе, надвинутой почти на самые глаза. Обращаясь к Оле, он попросил, перемешивая немецкие и русские слова: