Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
политическим поводам, поносил бардак словами хлёсткими и язвительными, будто не
врачом собираюсь стать, а фельетонистом «Крокодила», как минимум. Горячился,
наверное, больше всех. Удивляюсь, почему на меня не донесли (потерпи, не всё сразу).
Остывая, думал: почему я сразу так полыхаю? Ответ один – болен. Вспыльчив,
раздражителен, себя не контролирую. А другие здоровы, им всё до лампочки.
Постепенно начал я возникать со своим прошлым то там,
фронтовиками на военную тему, об авиации никому слова не давал сказать. Да откуда
тебе знать, если ты в армии не служил?.. Кому-то я рассказал подробности про
бомбометание, что и как делается, кому-то показал свою курсантскую фотокарточку.
Записал в дневнике: «Надо мне подготовить ребят к грохоту своей подноготной». Какой
грохот, какая подноготная, к чему камуфляж? Убийца из ревности достойнее дезертира,
Отелло, например, у него больше чести. Однажды после танцев мы уединились с
Любочкой Михайловой, и она мне рассказала, по секрету, трогательную и вполне
приемлемую историю. Про меня. Мне даже понравилось. Будто я служил в авиации,
мне уже двадцать пять, был на фронте летчиком, летал бомбить Берлин, но меня сбили
и взяли в плен. Теперь я всё скрываю, чтобы не выгнали из института. Очень мило,
человечно и главное – по секрету. Что о тебе сочиняют, то ты и есть в глазах других.
Эта характеристика не только твоя, но и авторов-сочинителей – они хорошие ребята.
Никто, однако, в разговоре со мной ничего не уточнял, не расспрашивал – молодцы.
А потом пришло вдруг открытие на уровне катастрофы – медицина не моё дело.
Поступил я в институт специально во имя науки. И вот теперь мало-помалу вижу –
медицина не по душе, тянет меня снова в даль неведомую, крутит и вертит
недовольство собой, поломать всё хочется и рвануть в пространство. Меня не
забривали а студенты, как в авиацию, но я и здесь ошибся адресом. Мне надо было
жить, куда кривая выведет, не строить планов заранее. Я не тот девиз себе выбрал, и
лучше бы дать отбой, пока не поздно. Я мечту превратил в действительность – свою,
одну-единственную, и тем самым обрезал изобилие жизни. Однако ты терпел,
собираясь стать лётчиком, и сейчас потерпи. Будешь врачом, люди оценят твою умелую
и самоотверженную работу, чего тебе ещё нужно? Но почему – терпи? А где
вдохновенный порыв, где творчество, удовлетворение и радость? Почему мне участь
такая, терпи да терпи? Почему всё – не мое, где же мое? Что за наказание, в конце
концов? Город – не мой, республика – не моя, страна – тоже не моя, сказать по совести.
И
получается. В чем твоя сущность, твоя самость, неповторимость? Годы проходят, уже
22, а ты еще сосиска с капустой, облако в штанах. Чем я приложусь к жизни, какой
страстью сгожусь?
Не знаю. И неопределенность меня мучает, я как немой не могу сказать, как
глухой не могу услышать. Выхожу в аллею, листва шелестит, что-то шепчет, с гор тянет
прохладой и что-то очень-очень важное, крайне нужное, мне несет, а я не могу
услышать. «Стыдно и больно, что так непонятно светятся эти туманные пятна, словно
неясно дошедшая весть… Всё бы, ах, всё бы с собою унесть!» Обозначусь ли я,
проявлюсь ли, или так пройду стороной и тайком, будто меня и не было? Найду себя,
открою или же до смерти своей буду занят чужим делом – то школой, то авиацией, то
медициной, где мой парус, в конце концов, и где мой ветер? Я призван, я чувствую:
призван, но к чему, не знаю. Судьба – это выявление, открытие (но не сокрытие) своих
ценностей. Или же история их утраты (если они были). Я все скрываю, не выявляю,
сколько можно? Копится во мне, копится, вот-вот взорвусь.
На четвертом курсе мне стало совсем плохо, я был постоянно напряжен,
раздражен, взрывался по пустякам и мог запустить в человека буквально, чем попало.
Страдал потом ужасно, извинялся, затихал на какое-то время, а потом снова всё
клокотало во мне на грани взрыва. Я быстро стал наживать врагов – на пустяках. Опять
хотелось, как в 45-м, чтобы дали мне по мозгам, скрутили, переломали кости.
2 мая занятий не было, праздник, компании у меня нет, пойти некуда, покурить
бы, так не курю, вышел в сумерках из общежития, смотрел на вечерние огни, на
трамвай, как он заворачивал с Уйгурской на Шевченко, выдирая дугой белые искры.
Некуда себя деть, тоска зеленая, лютая, а тут идет из нашей группы студент, зажал нос
платком и ругается: «Сняли, гады, шляпу новую, вон там, на остановке, трое». Ни о
чем он меня не просил, и я ему слова не сказал, молча сорвался и помчался, как конь-
огонь на остановку. Возле закрытого киоска стояли эти трое и примеряли шляпу. Я
подлетел, обеими руками рывком нахлобучил мародёру шляпу по самые ноздри и тут
же изо всей силы дернул ее вверх вместе с ушами. Тот взвыл, и они на меня втроем.
Конец мог стать для меня печальным. Если сразу тройка опешила от моего налёта, я