Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
новое… Она спросила, увлекся ли я медициной, ведь раньше не мечтал о ней. «Я тебе
не признался, почему меня отчислили». – «Знаю, мне твоя мама сказала».
Да, я не мечтал о медицине, но и не хотел оставаться больным. На третьем курсе у
меня поубавилось веры в научное открытие, тайна оставалась за семью печатями, а я
вместо психиатрии писал и писал стихи. И книги читал отнюдь не медицинские. Я не
искал панацею, возможно, потому, что для себя
на подножках трамвая, ходил в горы и стоял над пропастью, купался в горной реке,
занимался боксом. Я не получал удовольствия ни от трамвая, ни от гор, ни от речки –
потому что помнил! Всё помнил. Но повторял опасные ситуации. Я знал, что майор
Школьник, такой бравый, румяный и удачливый, – бездарный врач, пусть без умысла,
но мерзавец. Он не должен был говорить в глаза все эти жестокости, кандалы на меня
вешать. «А Надя погибла, – сказал я. – От ожогов, упала на примус». Опасность жила
во мне, как шило в мешке, чуть тряхнешь, и вылезет острие. Хотя всё реже.
«Я тебя всегда оправдывала. Несмотря ни на что».
Никто меня не оправдывал. Даже я сам. Она – первая. Обрадованный, я сказал:
«Ты хорошая жена, Лиля, я уверен». Хорошая чужая жена. Если бы раньше, в школе, в
пионерлагере мне показали бы картинку будущего, как бы я хохотал злорадно, ничему
не веря. «Почему? Какой должна быть, по-твоему, хорошая жена?» – «Внимательная,
заботливая. И тогда можно…» – «Что тогда можно?» – «Прожить в мире и согласии.
Без любви». – «Нет, я своего мужа люблю. – Помолчала. – Самое гадкое, что у нас с
тобой получилась обыкновенная история». – «Нет». Я не хотел соглашаться. У меня, у
нас с ней всё особенное. «Обыкновенная история, – повторила она с горечью. – Редко-
редко первая любовь приводит к счастью». – «Ты имеешь в виду семью?» –
«Конечно».
Нет, Лиля, нет. Семья, дети, продолжение рода, весь этот матриархат – не
приемлю. Душа моя не туда смотрит. Может быть, остепенюсь, повернусь – не знаю. А
любовь –не обязательно семья. Чаще как раз совсем-совсем не семья.
«Ты меня еще любишь?» – спросила она. Я не мог признаться после ее слов о
муже и привел ей Киплинга: мужчина помнит первую женщину, последнюю и одну.
Она стала причиной моих радостей и печалей. Светом, волей, моей звездой. Только с
ней я единственный, ни на кого не похожий, отличный. Не могу представить, как
другие живут – без любимой. Есть жалкое для них слова – нежить. «Ты меня создала,
Лиля. Мне всегда светил чистый ангел с твоим именем и твоим обликом». –
любишь… А помнишь песню Шестидесятого завода? Мы с тобой не первый год
встречаем, много вёсен улыбалось нам. – У меня перехватило горло. –«Пусть дни
проходят, идет за годом год, – тихо запела она, – если минута трудная придет, я подойду
к тебе, в глаза твои взгляну и спрошу, ты помнишь первую весну?..» – Голос ее в конце
дрогнул. Остановились на углу под карагачом, возле домика с синими ставнями.
Мы живы, но не можем быть вместе. Любим друг друга, а не можем. «Не
верится, что мы чужие, – сказала она. – Не могу привыкнуть, заставляю себя,
заставляю…» – «Не надо, Лиля, не заставляй. Постепенно забудешь». Во все времена
просили помнить любовь, а я вот прошу забыть. Она отвернулась, пошла. Шагов через
пять остановилась спиной ко мне, чтобы я не подумал, что она совсем уходит, ей надо
было переждать слезы. «Пойдем дальше», – сказала она, не оборачиваясь. Пошли
дальше. – «А кем ты будешь? Окулистом, зубным врачом? Или гинекологом?» –
Сказала с усмешкой. Вместо офицера, боевого летчика жалкий лекарь, доктор Айболит.
Я не знал, кем я буду. Врачом, если учусь в медицинском. Бросать не собираюсь, но
опять с моим будущим что-то творится. Сомнения, тоска, смута. Пишу стихи,
помогает… «Можно тебе еще вопрос? – сказала она. – Не могу представить, как
появилась возле тебя та, которая написала мне. Не хочу ее называть». – «Ее привлекло
то, что я сильно любил тебя».
Я возник там как ракета на старте, полыхал от новой жизни после недавней
смерти, кипел от радости выживания, самоутверждения, бурно и неостановимо всего
хотел, во всё вникал – жить буду, жить, жить! Медальон её носил не снимая, ребята
пожимали плечами, Женька-романтик, а девушки по-разному относились, но больше –
восхищенно. Я верил в свой амулет: «Иди смело, ты много сделаешь». Он отгонял от
меня нечистую силу. Но и привлекал тоже…
Был предан, а потом – предал. В одной букве разница. «А помнишь, ты мечтал
меня вести под руку, когда я буду беременна?» – «Я всё помню, ты знаешь». Я обошел
темную лужу, был в ботинках, а она в ботах и нарочно пошла по воде, волоча ноги как
маленькая. «Твоя мечта сбылась, возьми меня под руку. Через пять месяцев у меня
будет сын». Я смятенно, покорно взял ее за локоть. Я чуткий, всегда вежливый. Всё для
женщины. «Ух, как холодно стало! – Она поежилась. – Уезжай. А то мне тяжело. Не