Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
конфискацией, и вот мы имеем шанс просветиться. Шикарнейшее издание Брокгауза и
Эфрона. На титульном листе голый атлет, наклонившись, срывает цветок. Из такой
книги в детстве мы всей улицей вырывали листки и делали голубей. Некому было нас
остановить и вразумить, что этим книгам со временем цены не будет. Жили мы тогда в
Троицке, в Летягинском переулке, у нас был типичный дореволюционный дом и двор,
его следует описать, такие дома стали редкостью
таких уже никогда не найдешь.
Именно в таких домах и жила Россия до революции, если не считать усадебных
строений и редких княжеских дворцов. Это был городской мещанский тип застройки,
управа не разрешала строить иначе. Хорошо помню вид с улицы – деревянные ворота с
двускатной кровлей, калитка, рядом скамейка. Входишь и видишь просторный
длинный двор, справа дом, парадное крыльцо под навесом с резьбой и ажурными
украшениями, слева плотный тесовый забор или заплот, возле него мальвы, петуньи,
душистый горошек, дальше, слева колодец с бревенчатым срубом, с воротом и ведром
на цепи. А справа палисадник, да-да, палисадник внутри двора, огороженный, там
сирень, акация и маленькая беседка. Дальше круто поднимается из земли холмик, в нем
тяжелая дверь в погреб, там вечно темно и холодно. Доставала как-то мама крынку с
молоком, и я увидел полоску белого льда под соломой – летом, в жару, как он туда
попал? И, наконец, дальше, на самом краю двора, банька, коровник и конюшня, а
сверху сеновал с лестницей и особым люком, чтобы сбрасывать сверху сено лошадям.
Теперь о доме, он был типичным не только для Троицка, но и для всей срединной
России и, наверное, для городов Сибири. Деревянный, на кирпичном цоколе, под
железной крышей. Входа в дом два – парадный с крутыми ступенями наверх, и черный,
за углом. В цоколе кухня и какие-то помещения, раньше здесь жила прислуга. В
большом чулане было полно всякой рухляди, книги в тяжелых переплетах с кожаными
корешками, с тиснением, некоторые даже с металлическими застёжками,– всякие там
Библия, Евангелие, собрание сочинений графа Л. Н. Толстого и прочая дребедень,
вроде Энциклопедического словаря Гранат. Некому было сказать мне, как все это
ценно, мама моя была неграмотной, но дело совсем не в этом – о ценности не могло
быть и речи. Что такое Словарь Гранат в 1935 году в нашей стране, да еще в нашей
семье, гонимой и перегоняемой? Это подлежащая уничтожению политически вредная
писанина, восхваляющая царей, помещиков и буржуев, палачей и кровопийц, в ней всё
искажено апостолами невежества, извращено во вред пролетариату.
мракобесия, от него мы обязаны отказаться раз и навсегда, поскольку история началась
с октября 1917 года. Мать моя знала, что к чему, лучше сжечь всё вредное, царское,
церковное, или порвать на голубей – пусть летают. А дом достался моим беглым дедам
по дешёвке, они в складчину его купили и на подставное лицо. Хозяина посадили,
хозяйку сослали, наследники вынуждены были в спешке продавать всё вместе с
Гранатом и графом Л. Н. Толстым. Рухнула у них вся жизнь, у тех людей.
А у кого началась?..
11
Настал день моей первой операции, главное желать, из жизни строить мечту, а из
мечты – действительность. Не только для меня, для всего персонала получился особый
день, возвышенный, как день причастия. Все хорошо настроились, видели мое
волнение, мою тщательную подготовку, знали, как я ждал разрешения Пульникова, а
потом еще капитана Капустина. Выслушал пожелания Светланы Самойловны: у
хирурга должны быть руки женщины и сердце льва. Вериго добавил: у каждого
хирурга должно быть свое кладбище. Настроение у всех приподнятое, будто
готовились к премьере спектакля, впрочем, лучше не сравнивать, если речь идет о
доверии самом главном – спасти человека. Даже Зазирная улыбалась. Пульников
сегодня всего лишь ассистент. Моем руки в тазах (по Спасокукоцкому), обрабатываем
руки спиртом, кончики пальцев йодом. Аппендицит – воспаление червеобразного
отростка слепой кишки, аппендэктомия – его удаление. Первый мой пациент –
Бармичев, кларнетист из КВЧ, молодой, красивый, как и положено самому первому,
учился в музыкальном училище, связался со шпаной в Сокольниках и попал, в конце
концов, ко мне на стол.
Обрабатываю операционное поле по Гроссиху-Филончикову спиртом, затем
йодом, от подвздошной дуги до мечевидного отростка. Даю команду: «Новокаин!»
Делаю лимонную корку, обезболиваю подкожно, внутрикожно, внутримышечно.
«Скальпель!» Разрез по Мак-Бурнею, кровь, щёлкают пеаны и кохеры, мелькают
тампоны, промокаем рану, видна розово-сиреневая ткань. Вошли в полость… Опускаю
подробности, не всем они интересны, но сам я их помню многие годы. В изголовье
стола милая Светлана отвлекает: «Бармичев, вы любите Шостаковича?» – «Туфта», –
отвечает мой честный пациент лабух. Всё идет удачно, я всё делаю леге артис, знаю, не
всегда будет так просто, но сегодня все силы земные и небесные мне помогают. Срезаю