Не жалею, не зову, не плачу...
Шрифт:
клокотал от похоти, будто самки разлучались с самцами отныне и навсегда. А мы с
Гущиным таскаем, он Богу молится, а я уповаю на свою медицину. Занесли мы
больного в палату, раскутали, надо идти за следующим, а мне стало дурно, затошнило,
вышел я в коридор, возле печки дрова мерзлые таяли, лужица из-под них текла, сел я
на эти дрова, опустил голову на руки и закрыл глаза. Никого бы не видеть, как в
детстве: глаза закрыл, и тебя уже нет. У каждого
матерью, добрые сказки были. Неужели человек становится человеком только под
гнетом правил, законов, а чуть позволь ему, ослабь вожжи, как он сразу превращается в
своего дальнего пращура, опускается на четвереньки. В начале всех начал был запрет, –
сказано в Писании. А когда же свобода, в конце? Похоже, что так, в конце света.
После ухода жензоны мужикам попадались в укромных местах барака, на чердаке,
по углам мерзлые тряпки с кашей, сшитые в виде члена из фланели, теплую кашу туда
– и пошло-поехало. Были в жензоне еще и коблы – женщины в роли мужчины, и не
только в постели, а вообще в обиходе, на работе и, так сказать, на отдыхе. Заступались
за свою жену по-мужски, кулаками и матерками, кобёл носила (или носил) брюки,
мужской пиджак и стриглась коротко, под полубокс или под польку, всё у нее должно
выглядеть по-мужски, и кличка обязательно мужская, повадка тоже, кобёл курил, пил, о
матерках уже и говорить нечего, всё по правилам нормальной жизни. Полную правду о
нашем достижении люди никогда не узнают, ни одна наука не соберет сведений.
Лагерная любовь исключительно чувственная и часто извращенная. У жучек (воровок в
законе) в моде была наколка на бедре: «Умру за горячую е-лю» Тайный мир женского
лагеря отличался от мужского крайностями, безрассудством, изуверством, особой
жестокостью, истязали своих товарок невообразимо, таскание за волосы было самым
легким наказанием, могли нос отрезать, грудь проиграть и чужую, и свою.
Ревели женщины, уезжая. Мужикам без них тоже плохо – пытка. Зека лишили
свободы, исправляют трудом, но нет такой статьи в кодексе, лишать его права на
главный инстинкт живого существа. Ни в одном приговоре не оговорено такое
лишение. Бесследно оно не проходит – гомосексуализм, изнасилования, половые
психозы, самоубийства, говорить не хочется.
10
Ушла жензона, и к вечеру все было разгорожено, врубили прожектора, и увидели
мы свое стойбище, целый город, от угла до угла, наверное, с километр. Старый наш
лагерь огородили высоченным забором с колючкой, теперь там штрафная зона,
присылать
вывод только на каменный карьер. Дня через три пришел воровской этап из
Красноярской пересылки, за ним штрафники из Ачинска, отпетый сброд, все в Малую
зону, потом большой этап политических, все тяжеляки, двадцать пять и пять по рогам,
бендеровцы, власовцы, бывшие пленные. Появились новые сотрудники в медсанчасти.
Вериго, кстати, выпустили из кандея на другой день – некому вести прием в
амбулатории. Начальником санчасти стал капитан Капустин, а Кучмаев – его зам.
Приняли вольнонаемную Светлану Самойловну Дикман, терапевта, она недавно
окончила институт в Днепропетровске. С Красноярским этапом прибыл хирург
Пульников, уже за сорок, маленький, лицо в тонких резких морщинах, тоже сын Гулага,
досиживает второй срок.
На новоселье принесли нам грелку с водкой, мы ее профильтровали через
таблетки активированного угля, сняли запах резины, выпили, разговорились. Олег
Васильевич рассказал, как ходил с отцом на медведя. Он уже школу кончил, а сибиряки
в семнадцать лет все охотники. Подняли медведя, а он оказался такой резвый, не
успели глазом моргнуть, как зверь оказался рядом и выбил у отца ружье, будто прием
знал. А сын начал палить из своих стволов почти в упор, медведь испугался грохота и
убежал, его прохватил понос, медвежья болезнь, вонь страшная. Пошли домой, рады,
что живы остались, отец говорит: «Я не столько медведя боялся, сколько тебя – жаканы
вокруг меня так и свистят, вжик-вжик!» А сын отвечает: «Да где же ты был? Я тебя
совсем не видел». Посмеялись, идут дальше. «Ну, как, – спрашивает отец, – в штаны
наложил?» – «Да что ты, батя, за кого меня принимаешь!» А сам иду, – продолжал Олег
Васильевич, – и чувствую, как между ног что-то прохладное так и ползет вниз, так и
ползет по ногам, ну-у, думаю, всё, пропал, лучше бы меня медведь загрыз. Бате говорю:
ты иди домой, а я зайду на минутку в баньку. Отец догадался, но смеяться не стал. Так
что медвежья болезнь бывает не только у зверя, но и у охотника».
Капитан Капустин являлся с осмотром каждое утро, разгон устраивал персоналу,
драили полы по три раза в сутки, везде была чистота. Но что особенно поражало всех –
унитаз, хоть води сюда на экскурсию, умереть можно, зека хохотали от шока, всю
жизнь на параше сидели, а тут такой комфорт. В каждой палате раковина, кран