Не забывать никогда

Бюсси Мишель

— Ты прав. Звони своему ученому другу, ведь доктора с диссертациями по экспериментальной химии — сплошные болваны!

Ибу ответил почти сразу. Я быстро прервал его вопросы о подготовке к марафону вокруг Монблана, о погоде в Нормандии и попытку рассказать последние сплетни.

— У тебя есть минутка, Ибу? Ты ничего не выиграешь, но можешь помочь мне не проиграть по-крупному…

Я описал табличку и назвал цифры, полагая, что речь идет о шифре, код которого не поддается разгадке.

2/2 | 3/0

0/3 | 1/1

В

ответ услышал громовой хохот.

— Проще простого, зайчик мой. Все это знают! Квадрант дилеммы заключенного.

— Что?

— Дилемма заключенного! Это своего рода теорема, выведенная из теории игр.

Я включил на громкую связь, чтобы Мона тоже могла слышать.

— Теорема очень проста. Представь, что двое грабителей, совершивших, например, вооруженное ограбление, задержаны полицией и их допрашивают раздельно. Каждый задержанный, если, не хочет сознаваться, может выбрать одно из двух: либо молчать, либо предать своего сообщника. Если он предает сообщника, его отпускают, а приятель получает по полной. Но проблема в том, что ни один из задержанных не знает, как поступит его подельник…

— Ибу, я ничего не понимаю. Что за теория и при чем тут твоя история?

— Сейчас объясню. Представь себе, что мы формализуем нашу задачу с помощью цифр, которые, например, обозначают, срок заключения. Это знаменитый квадрант. Если оба арестованных молчат, им вменят что смогут и каждому дадут не более года тюрьмы. Если оба начинают предавать друг друга, обоих признают виновными и каждый получит по два года.

— А зачем жандармы допрашивают их по отдельности?

— Индивидуальный интерес должен возобладать над коллективным. Если первый задержанный предает второго, в то время как второй его выгораживает, с первого снимаются обвинения, а второй получает по полной, три года тюряги за своего приятеля, который выходит на свободу.

— Черт возьми, Ибу, неужели ученым платят за то, чтобы они выдумывали подобную чепуху?

— Еще как! Особенно одному американцу. Роберту Аксельроду. Он объявил конкурс на создание уравнения, позволяющего получить максимальный выигрыш в игре дилемма заключенного.

— А в нее можно играть?

— Да. Вдвоем. Вдесятером. Даже сто человек зараз. Правило самое простое, какое только можно придумать: ты предаешь или начинаешь сотрудничать. Ты втайне делаешь свой выбор, а потом сравниваешь выбор других игроков и считаешь очки.

— И дальше? Что значит эта волшебная формула?

— Согласно Аксельроду суть ее заключена в трех словах. Сотрудничество — взаимность — прощение. Поясняю: ты предлагаешь другому игроку сотрудничество. Если он врет тебе и предает, впоследствии ты нанесешь свой удар, также предав его. Затем ты снова предлагаешь сотрудничать. Согласно Аксельроду это золотое правило, на основании которого строятся любые типы взаимоотношений между человеческими индивидами.

— Ну уж нет!

Я не видел никакого соотношения между этой дурацкой теорией, делом Аврил–Камю и самоубийством Магали Варрон. Почему Пироз и Ле Медеф написали на листке цифры этой дилеммы?

На несколько

секунд я задумался.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, Ибу, но это решение Аксельрода работает только в том случае, если игроки несколько раз играют друг против друга. Насколько я могу сделать вывод, основной принцип заключается в том, чтобы не дать себя обмануть два раза подряд. Но если ты играешь всего одну партию, решающую, то лучше всего пробудить доверие того, с кем играешь, а затем предать его, точно?

— Ты все прекрасно понял, дружочек!

Нажимая отбой, я чувствовал, что ни на шаг не продвинулся к цели. Очевидно, дилемма заключенного не вдохновляла и Мону. Возможно, я сам выдумал эту последовательность цифр и сам нацарапал их…

Она сунула в пластиковый пакет коробку сухого печенья, вытащила термос и включила кофеварку.

— Со вчерашнего дня тебе вряд ли удалось поспать больше двух часов. Следи за кофе, а я пойду переоденусь.

Внезапно я задался вопросом, где в этом доме она собирается найти сухую женскую одежду, но она не оставила мне времени на размышления. Нервно растягивая свитер, она произнесла:

— Мне нужно знать, Джамал. Это важно… — Она так сильно потянула вязаное полотно, что деформировались петли. — Десять лет назад ты уже… — Серый свитер превратился в решетку, прикрывавшую ее обнаженное тело, словно шкура зебры. — …еще передвигался на собственных ногах?

Такой же вопрос задал мне Пироз в жандармерии.

Я смерил ее взглядом. Цинично. Холодно.

— Передвигался на собственных ногах? Ты это хочешь узнать, Мона? Давай продолжай, договаривай до конца! Мог ли я танцевать десять лет назад? Лазать по скалам? Бегать за девушками? Ухлестывать за ними, насиловать их, душить, ведь ты об этом хочешь спросить, не так ли, Мона?

— Нет, ни о чем таком я не думаю, Джамал.

— Если бы в окрестностях появился хромой, его бы тотчас засекли.

— Мне надо, чтобы ты мне ответил на вопрос, — повторила Мона.

Я приподнял штанину, явив железный стержень, соединявший колено с карбоновой стопой.

— Я прошел сквозь стекло витрины торгового центра «Богренель», это в пятнадцатом округе. Мы вместе с десятком приятелей из Ла-Курнев занимались паркуром. Я порвал связки…

Мона открыла рот, словно рыба, вытащенная из воды. Я оказался быстрее:

— Это случилось в мае 2002-го, двенадцать лет назад.

Мона не ответила. Она прекратила терзать свитер, и мохер снова принял форму доспеха.

— Опять сочиняешь?

— Возможно, я обожаю придумывать истории.

Мона решила сама сесть за руль. Она натянула джинсы «капорал», очень модные, но слишком большие для нее, наверняка позаимствованные из гардероба сына Мартена Денена, и зеленый свитер, поверх которого надела свою еще мокрую куртку.

И никакой звезды на сердце…

Дождь кончился, температура опустилась ниже нуля. Прежде чем Мона запустила двигатель, я положил пальцы ей на руку.

— Если все кончится плохо…