Не в счет
Шрифт:
Отсчитывал календарь числа июля.
Гуляли укутанные в тёмно-синие сумерки парочки по горящей огнями набережной, о гранитные берега которой плескались чёрные волны.
Играла музыка в ресторане.
Мы же вот… ссорились.
Думалось с отчаяньем и злостью, что разговариваем мы тихо и даже предельно вежливо, но лучше было б, наверное, полномасштабно скандалить и орать, бить посуду, чтоб осколки её брызгали вместе со слезами. Лучше было б, пожалуй, вообще не приходить в тот вечер в тот неуютно-помпезный ресторан.
Только
И не вдвоем, а с другом Гарина и его Танюшей.
Друга же звали Степан Дмитриевич.
— Мы учились вместе, — это мне объяснили ещё по дороге, — давно не виделись. Он в адвокатуру ушёл. Тут встретились, решили, что надо увидеться нормально.
Посидеть-поговорить.
Обычное дело.
Ничего не предвещало плохого сценария, пока с Танюшей — лучше так, а не Таня — меня не познакомили. Приятного знакомства не случилось, это был факт. Вечер переставал казаться томным и начинал смахивать на убийственный, это был факт номер два.
Третьим фактом шло то, что тонко чувствующих барышней и тургеневских девиц я не переносила на дух. Не было в моём окружении дамочек, которые от вида капли крови хлопались в обморок и томно-сонно тянули каждое слово, так, что пять раз их мысль можно было сказать самому. Я, может, тоже всегда мечтала быть такой, только вот жизнь всегда ставила в такие позы, что тонко выходило только материться.
Ивницкой потом я так и выдала.
Тогда же, приклеив улыбку и закрыв рот, я слушала, что профессия врача ужасна. Какие-то болезни, запахи, грязь, кровь, зараза, медики, что сами такие грубые и злые люди, просто кошмар.
Фу, фу, фу.
— Мне делается дурно даже от порезанного пальца, — Танюша, хлопнув длинными, как наши рефераты, ресницами, выдала на печальном придыхании. — Я совсем не могу слушать, когда кто-то начинает рассказывать про свои болячки. Мне нельзя такое знать. Это гадко и не позитивно. А уж если кто умирает, когда вы не спасаете…
Молчать было сложно.
И нога под столом, выдавая раздражение, качалась.
Но… Гарин о чём-то своем, юридическом и не особо интересно-понятном, увлеченно беседовал со Степаном Дмитриевичем. И портить ему вечер я не хотела, поэтому язык прикусила в прямом смысле слова.
Пусть и рвалось просветить про что-нибудь этакое, непозитивное и гадкое.
Например, про бабку, что позавчера умирала часа два и последние минут десять мы просто ждали, стояли и смотрели, как мозг уже умер, а сердце, выдавая единичные редкие комплексы, всё цеплялось непонятно за что.
Нам такое не просто знать, а видеть как было?
Кто сказал, что из чего-то другого, более каменного и непробиваемого, чем эта нежная фиалка, мы слеплены?
Чем она лучше, почему ей ничего плохого и грустного знать нельзя?
— Вот честно, — на откровенности Танюша перешла как раз в тот момент, когда один случай
— Это вряд ли, — оскалилась, переставая качать ногой и понимая, что всё, Остапа понесло, я очень дружелюбно и нежно, почти как она, — я в последние дни была только в судебно-медицинском бюро, в главном здании. А там только голову варили.
Наверное, будь это другой день, я бы всё же смолчала.
Но… позавчера были чудовищные сутки.
Практика, на которой со скорой я побегала и много чего посмотрела, посидела с терапевтом в поликлинике и на промежуточную сдачу дневника к старой грымзе, что два часа мотала нервы и не добавляла настроения, съездила.
И инфекционные болезни, выпавшие последним циклом пятого курса, ещё были свежи в памяти. Там нам показывали молниеносные формы менингококковой инфекции, когда утром здоровый ребенок, вечером доставленный в реанимацию, а утром уже вскрытый.
— Ч-что?
— Ну, голову, — пояснила я радушно-охотно, мстительно и радостно, что к Сержу вчера, правда, заезжала, а потому не то, чтоб и врала, — человеческую. Варили. Сначала от туловища так аккуратно отрезали, а потом в воду бросили и…
— Стё-о-оп…
— … и почти супчик вышел. Наваристый.
— Алина!
— Что? — ресницами, подражая Танюше, я хлопнула непонимающе. — А когда с пожарища привозят, то там прожарка степени ту велл дан. Нам препод так говорил.
Не препод, а Серж.
И юмор это был чёрный, специфический и свой. Тот, который людям с улицы рассказывать никогда не станешь.
Не поймут.
И Гарин, сверля злым взглядом, тоже не понимал.
Он, извинившись арктическим голосом перед всеми, изо стола встал, попросил меня любезно составить ему компанию. Он потащил, крепко ухватив за локоть, меня на улицу. Отпустил там так резко, что на высоченных каблуках я покачнулась, но удержалась и к нему развернулась.
Сава же, замораживая до костей, поинтересовался раздраженно и сухо:
— Что ты там устроила?
— Краткий экскурс в медицинские будни, — огрызаться было привычкой, огрызаться было способом выживания и защиты, а потому другого ответа у меня для него не было.
— А это обязательно было? У тебя других тем совсем нет?
— А если нет? — я спросила негромко и задумчиво.
Удивила, пожалуй, даже себя.
И другое, продолжая язвить, сказать я собиралась, но вырвалась… правда.
Та, что тоже непонятная и плохо объяснимая кому-то со стороны. Я могла говорить на другие темы. Я читала не только учебники. Я, в конце концов, удивила знанием старославянского языка одного из пациентов, что общаться с нами, студентами, изначально не хотел и что мешок конфет мне на прощание дал.