Не упусти

Лено Катрина

– Эй… У тебя что-то случилось?

– В смысле?

– Ты и всегда молчалива. И в этом ничего такого! Но сегодня ты кажешься даже тише, чем обычно.

Он отошел в сторонку, когда старшеклассник, которого Сорока не знала, остановился у фонтанчика с водой. Тот сделал глоток, отстранился, перевел взгляд с Сороки на Бена и сказал:

– На твоем месте я бы не стал пить после нее.

Сорока почувствовала, как щеки запылали, когда парень исчез в переполненном коридоре. Бен будто хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.

Наконец,

он откашлялся и произнес:

– Это было так… Мне жаль.

– Ой, да ничего. Все в полном порядке. Я держу себя в руках.

– Правда? Все до сих пор… болтают всякое?

Сорока тихонько рассмеялась, и ее смех больше походил на насмешку.

– Ты же сам все слышал, – сказала она через секунду.

– Я не слушаю, – сказал он серьезно. – Я уже давно научился не слушать.

– Но ты все равно слышал.

На это он слегка ухмыльнулся.

– Справедливо, – ответил он. – И до сих пор слышу. Но не слушаю.

– Но мог бы. – Она пожала плечами. – Все, что обо мне болтают, правда.

Бен склонил голову набок, словно посмотрел на нее под другим углом. Затем чуть нахмурился и сказал:

– Ни на секунду в это не поверю.

* * *

После финального звонка Сорока прождала полчаса в классе алгебры, а потом пошла к своему шкафчику и, как обычно, оставила там все учебники. Теперь в рюкзаке было почти пусто: там лежали только ключ от дома, желтый блокнот и мобильный телефон, которым Сорока не пользовалась уже несколько недель.

Она зашла в продуктовый.

В городе было два продуктовых: «Бейкер Фармс» и «Кентс».

Эллисон работала в «Бейкер Фармс». Сорока пошла в «Кентс».

В заднем кармане лежала мамина кредитка. Она точно знала, сколько денег было на карточке, потому что забирала ярко-красные счета, которые приходили по почте каждый месяц. Сорока вносила минимальный платеж по карте деньгами, украденными из кошелька матери, чтобы счет не заблокировали. Теперь, когда Энн-Мэри отказалась от всех своих обязанностей, у Сороки появилось множество мелких забот, но она ловко с ними справлялась.

Ее сестра Эрин…

Сорока не любила думать о сестре.

Эрин больше не собиралась бороться с этими трудностями. Где-то год назад Эрин рассказала Сороке, как плохо когда-то обстояли дела. Сестра старше Сороки на шесть лет. Сорока не помнила мамин прошлый запой, потому что была тогда совсем маленькой.

Эрин сказала, что если мать когда-нибудь снова начнет пить, то она уйдет.

И сдержала слово.

Жила она не то чтобы далеко – Эрин училась в колледже Фэрвью, всего в тридцати милях от Дали, но Сорока чувствовала себя так, словно находилась в другой стране, на другой планете. Казалось, что Эрин умерла, и никому не пришло в голову позвать Сороку на похороны.

Она не знала, что хуже.

Отец, который звонил каждый вечер в шесть часов, чтобы напомнить ей о своем голом розовом теле посреди раскиданных

вещей и о том, как он пытался обнять ее, когда наконец оделся – его рубашка прилипла к взмокшей коже, волосы безвольно падали на лицо, по щекам текли слезы, а изо рта – извинения.

Или сестра, которая никогда не звонила.

Сестра, которая сменила номер телефона.

Сестра, которая сказала ей напоследок: «Прости, ладно? Но я не могу жертвовать своим психическим здоровьем только потому, что ты еще недостаточно взрослая, чтобы уйти. Позвони, когда тебе исполнится восемнадцать».

Сорока мысленно сверилась со списком продуктов, который держала в какой-то легкодоступной части своего мозга. Десяток коробок макарон с сыром или чего-то подобного, молоко, масло. Средство для мытья посуды.

Но как Сорока позвонит Эрин, когда ей исполнится восемнадцать, если даже не знает ее номера? Вернется ли Эрин за ней?

Она вспомнила завядшую вонючую брокколи в пустом холодильнике. Когда же Сорока последний раз ела зелень? Она смутно слышала, как какой-то консультант спросил, не нужна ли ей помощь, но проигнорировала его. Тот пожал плечами и ушел.

Сорока схватила необходимое, уже забыв о брокколи, и взяла крохотный апельсин, собираясь съесть его по дороге домой, чтобы не заболеть цингой.

«Цингой? – подумала она. – Ты барахтаешься в таком дерьме и беспокоишься о цинге?»

* * *

Вечером было недостаточно тепло, чтобы плавать в бассейне, но Сорока все равно пошла на задний двор, почистила бассейн от утонувших раздувшихся жуков и насыпала больше химикатов, чтобы уничтожить все зимние микробы. Она вывалила жуков из фильтра в траву и оттащила к мусорным бакам за домом искромсанного надувного лебедя.

Садовый сарай она обошла стороной. Он заполнен вещами отца, которые тот не успел упаковать: газонокосилка, походное снаряжение и лыжные палки – все это было обмотано сложной сетью паутины.

Сорока мыла посуду, пока готовились макароны. Мать наполовину протрезвела и даже ушла на работу. Она рассеянно поцеловала Сороку в щеку и спросила о школе.

– В школе все отлично, – сказала Сорока.

– Как там Эллисон?

– Великолепно.

– Давненько она не появлялась.

– Она приходила на днях, тебя не было.

Хрупкая экосистема дома поддерживалась только в том случае, если Сорока тщательно избегала правды: что она не разговаривала с Эллисон вот уже полгода, что мать – алкоголичка, а отец спал с тетей.

Сорока легко справлялась, потому что через несколько минут мать обычно теряла интерес к разговору.

– Закажу-ка я пиццу, – сказала Энн-Мэри. – Хочешь пиццу, крошка Сорока?

– Да, мам, замечательно, – сказала Сорока, зная, что никакой пиццы не будет, а сама мама скоро отключится. Если Сорока и впрямь захочет пиццу, то заказать ее придется самой.