Не стреляй первым

Гусев Валерий Борисович

– Слава КПСС!
– громко приветствовал я Мышелова, войдя в его кабинет и подняв сжатую в кулак руку.

– В какой-то степени, - натужно пошутил он, тревожно покосившись на телефонный аппарат.

– Над чем трудишься?
– сочувственно поинтересовался я.
– Над разрушением основ марксизма-ленинизма? Ты поосторожнее с этим. До основания-то не разрушай. Вот наши придут - накажут. И опять тебе перестраиваться придется. Не запутаешься?

– Зато ты у нас - несгибаемый большевик, - оскорбился Мышелов.

– Как говаривал Петр Первый, тоже, кстати, великий реформатор: которому знамени единожды присягая, под оным и умереть должно.

Я своих убеждений не меняю, не могу.

– По глупости и догматическому упрямству, коммунисты разорили великую страну, уничтожили кулаков - цвет российской деревни, на вашей совести кровь миллионов невинных жертв. Мировой пожар раздули…

– Пошел черт по бочкам, - улыбнулся я.
– Тех коммунистов, что страну и народ разоряли и обманывали, я лично не знал. Не общался с ними. А знал других - деда, что с третьей своей войны на Родину не вернулся, дядей своих, что пахали и строили впереди всех, отца-милиционера, на посту погибшего, товарищей, которые и в бой, и на овощную базу безупречно ходили. Так что ты конспекты по истории партии не выбрасывай пока, побереги, может, понадобятся.

Яна была уже дома, когда я, забрав машину, заскочил за вещами, - и сразу все поняла. Но вначале сдержалась. Хотя при ее характере это было очень непросто. Она вообще в последние годы не разговаривала со мной спокойно. Даже в постели ругалась, в моих объятиях. Иногда это получалось очень забавно. Она азартно предавалась любви и одновременно не менее страстно занималась моим воспитанием. Ее горячие эротико-педагогические монологи вспоминались мне в самые, как правило, неподходящие моменты.

Подобрав свои прекрасные ноги, Яна сидела на тахте, постукивала торцом авторучки в кнопки калькулятора, делала какие-то пометки и потихоньку заводилась, поглядывая на мои нехитрые сборы.

Я кидал в сумку носовые платки, бритву, зубную щетку, нож, отмычки. Подумал - и туда же бросил пистолет, гранату. Всыпал две горсти патронов.

Яна пока еще добродушно, но уже сквозь зубы рассмеялась:

– Ты будто борщ готовишь. Посолить не забудь. И помешай хорошенько.

Я послушно встряхнул сумку, задернул «молнию», бросил между ручками ветровку.

– И вновь продолжается бой?
– не выдержала Яна.
– Не надоело? Сколько человек ты уже убил?

– Сколько надо, - буркнул я.
– Но не человек.

– Они тебе не снятся?

– «Сколько раз ты встретишь его, столько раз и убей», - сказал любимый когда-то тобою поэт.

– Он сказал о фашистах.

– И я о них же. От кого мы с тобой удирали из резиденции Руслана, забыла? И что бы они с нами сделали, если бы догнали, знаешь?

Яна вскочила - с колен густо посыпалась и разбежалась по полу вся ее канцелярия - и заорала, топнув ногой:

– Если ты спас мне жизнь, это еще не дает тебе права распоряжаться ею! Может, хватит уже воевать? Нельзя жить одной ненавистью.

– Отчего же? Мне такая жизнь, стало быть, по нраву: наполненная, глубокая, острая… - На всякий случай я приготовился отражать летающие объекты.

Мне совсем не хотелось объяснять Яне, что, оставаясь дома, я снова подвергал ее опасности. После того что мы пережили, даже Яне было бы трудно это повторить. И мне не хотелось расставаться с ней добром. Если мы опять поссоримся, это будет очень кстати: пусть запомнит меня злым, глупым, упрямым и жестоким. Без сердца. Ей же будет легче, если что… Вот поэтому я безжалостно провоцировал ее на скандал. Впрочем, она в этом и не нуждалась, и я бы спокойно

выслушал все, что она выдала обо мне, моих товарищах, о моей работе и принципах, но то, что она бросила под занавес… Это уже перебор.

– Чего ты добился? Убил четырех негодяев. Но погиб Полковник. Из-за тебя…

Удивительно, как может самый близкий и самый чужой человек безошибочно определить больное место в душе и одинаково жестоко ударить в него. Правда, с разными целями.

Я шагнул к Яне, обнял ее - она неверно поняла меня и уткнулась мне носом в шею. Я высоко поднял ее и посадил на шкаф.

Подхватил с пола сумку и закрыл за собой дверь, в которую грохнулась мгновением позже уродливая керамическая ваза, мирно стоявшая до того рядом с Яной на шкафу.

Эту дверь мне уже не откроют.

До отъезда мне нужно было сделать еще одно дело. Без этого я не мог уехать. Мне сегодня дважды об этом напомнили. Без излишней деликатности. И я поехал в свое «Имение», бывшую дачку моей доброй тетушки, которая отписала мне ее в своем завещании.

Мне не очень хотелось появляться хам, где совсем недавно мы со старым Полковником дали бой людям Руслана, и этот бой стал для Полковника последним. Но это было нужно - почему, я и сам не знаю…

Я оставил машину на шоссе и прошел до «имения» пешком. Мой домишко еще стоял - упрямый, побитый пулями. А дома Полковника уже не было. Вместо него возвышался почти готовый двухэтажный особняк под черепицей, а рядом с ним ковырялся в земле ревучий экскаватор. Копал как раз в том месте, где Полковник, готовясь к бою, по всем правилам военного искусства отрыл траншею и где упал, сбитый пулей врага. Здесь новые хозяева сооружали бассейн. Ну что же, ребята, резвитесь в голубой водичке, да не удивляйтесь, если время от времени она будет красной…

Я беспощадно винил себя за то, что принял помощь Полковника в том бою. Но я не мог ему отказать. Он всю жизнь боролся с врагами - на войне, на партсобраниях, на митингах, он сам выбрал свою судьбу по долгу, чести и знамени - «под оным и умереть должно». Он не мог иначе. Он сам предопределил свою гибель - если не в бою с Русланом, то на митинге от руки провокатора или сапога омоновца.

Но от этой мысли не становилось легче. Скорее - наоборот. Потому что я любил его. Потому что потерял уже слишком много своих верных людей. По разным причинам… Я постоял напротив того места, где пал мой старший товарищ по оружию. Казалось, что здесь еще пахнет сгоревшим в стволах порохом, И этот запах не может перебить даже вонь вовсю работающего экскаватора - строителя «новой жизни». Беззвучно подошла тетя Глаша, стала рядом. Она все еще была в черном - в платке, в старенькой плисовой жакетке - и держала в руке узелок, будто заранее знала о моем приезде.

– Здравствуй, Леша, - сказала она, отерев щеки концами платка.
– Приехал? На могилку проводить? Пойдем, милый, помянем светлую душу.

По дороге Даша подробно рассказала, как хоронили Полковника, кто был и кто не был. Что говорили над гробом. И что сказать забыли. Были его однополчане, фронтовые друзья, родни не было. Полковник порвал с ними, с самыми близкими по крови, потому что верность долгу оказалась сильнее родственных уз. Сыновья и внуки Полковника уверенно врубились в рынок, успешно занимались «коммерцией», наживаясь на людской беде, глупости и растерянности. Легко и даже злорадно отказались от прежних идеалов и принципов. Он не мог этого принять. И простить. И ему его непрощения не простили тоже.