Не стрелять
Шрифт:
Ему в ту пору было лет тринадцать, но он уже во многом понимал, что к чему. Да и матерью было сказано в прямых словах, чтоб раньше десяти не появлялся. И место было найдено хорошее, где он мог досидеть до нужного часа проявлена материнская забота.
И вот он пришел сел к столу - не было еще и семи. Почти надеялся, что сейчас мать придерется к чему-нибудь и начнет орать.
Тогда и он заорет "Да, пожалуйста, могу уйти! Вообще могу не приходить!" Тогда она заплачет и он заплачет. И они останутся вдвоем
– Степк, поставь чайку.
Но ничего подобного не случилось! Когда он сел мать отвела пустые глаза в сторону. А этот мужик взял кусок хлеба кусок хорошей красной рыбы, которой они в основном и закусывали до прихода Демина, сделал бутерброд, налил Демину в стакан воды "Буратино" и сказал.
– Ешь на здоровье!
Но таким голосом он сказал, в котором тринадцатилетний Демин легко сумел прочитать: "Ты мне нагадить пришел, а я тебе все равно добром - вот хоть ты задавись!"
И тут Демин как-то растерялся. Он не знал то ли ему назло съесть этот бутерброд, то ли назло не съесть. Вот тогда-то вдруг прямо в эту самую секунду мужик и сказал:
– Тебе профессию надо иметь!, чтоб жить без оглядки. Он посмотрел на бутерброд, усмехнулся довольный своей победой.
– Когда деньга, лучше себя чувствуешь, а когда неворованная - тем более!
Потом Демин узнал этот мужик - монтажник. Мотается по командировкам, получает и пятьсот, и за пятьсот. Так, что не врал!
Демин не был таким уж особенным Ломоносовым-Лавуазье, но он мог бы остаться в девятом классе. Захотел бы и остался. Да у него о том идеи не было. Восьмой класс он заканчивал легко и свободно.
А потом сразу без лишних напоминании, без "посоветоваться с родителями" подался в ПТУ. Стал учиться на строителя-монтажника. На верхолаза короче говоря - "не кочегары мы не плотники..." А чем плохая профессия?
А в конце августа прямо перед началом занятий мать пришла домой с Робертом. И через несколько дней к ним переехали Робертовы вещи и главное - ударная установка. Роберт был ударником в ресторане при гостинице, где мать была коридорная. У них очень удобно получилось!
В первый или во второй раз, когда Демину постелили в кухне, на полу, мать сказала.
– Ты зови его дядя Роберт.
– А тебя тетя мама?
Эти слова Роберт вроде бы пропустил мимо ушей, вроде бы вообще не слыхал. Но через несколько дней мать, как раз ушла куда-то, потом Демин подумал, что может, и нарочно, через несколько дней Демин ничего не ожидал, был то есть совершенно не готов, он просто смотрел телевизор, а Роберт смотрел на него. Но такие вещи на Демина не действовали.
– Я почему каратэ не занимаюсь, - вдруг сказал Роберт, потому, что тянет.
– Чего тянет?
– Демин не хотел, да спросил.
–
– Он когда волновался всегда говорил с акцентом.
– Я нестойкий к этому вопросу.
Некоторое время они молчали уперевшись друг в друга упрямыми взглядами. Затем Роберт продолжил намеченную программу.
– Ты хочешь в девять уходи, хочешь в десять хочешь в двенадцать утром! Меня не касается. Но вечер - одиннадцать приходи!
Демин никак не мог уходить из дому в двенадцать дня у него учеба начиналась с восьми. Впрочем Роберт этого мог и не знать. Роберт мог ему от чистого сердца предлагать сидеть тут до двенадцати. Он очень мало Деминым интересовался.
– Ты меня извини!
– Это он сказал таким тоном, каким извинения совсем не просят.
– Ты мне здесь абсолютно не нужен!
Теперь Демин очень захотел ему ответить. Но не нашелся сразу. И тогда Роберт как бы перебил его:
– Мать знает!
Эх! Он должен был ответить этому Роберту. И потом он сообразил, как мог бы ответить. Хотя бы молоток в руки взять.
Да и просто словами! Но Демин мать жалел. Себе он это называл "Неохота связываться" и "Она еще сама потом..." А по правде он ее просто жалел!
Он ее жалел и тогда когда от него утром дверь в комнату стали запирать, чтобы он якобы не играл на Робертовой ударной установке. И когда кровать его навсегда передвинули в узенький коридорчик перед входной дверью. И когда мать с настоящими слезами говорила соседке:
– Ну, что же Лариса! Если я родила, я теперь всю жизнь должна таскать эту тяжесть! Мне самой пожить хочется. Вон Робик - думаешь, очень доволен? Степка. Степка. Сколько я его должна воспитывать в конце то концов?1
Демин еще не понимал, что материнская любовь к нему прошла! Об этом ни в одном кино не было сказано, что такое бывает.
И он тогда ушел из дому - в наказание матери, чтоб она опомнилась и побежала его искать.
Но его никто не искал. Через неделю он явился. Его окинули не очень добрым взглядом.
– Хорош!
– Как будто радовались, что теперь есть возможность ругать его на законных основаниях.
И, переночевав кое-как, измарав и без того не очень чистую наволочку, он ушел туда, откуда явился - в котельную.
Помещение было огромное, как бы двухэтажное, только конечно, под землей. Окна присажены у самого потолка. Но никто на них не обращал особого внимания потому, что здесь всегда горел свет.
Тут заправлял дядя Андрюха - хромой седой нечесаный. Орал какой-то своей начальнице:
– Я работу справляю? Все! А другое тебя не касается!
Еще приходил сюда однорукий дядя Серега и дядя Толяныч, который рассказывал, что будто бы когда то работал следователем.
Демин даже приладился оттуда ходить в ПТУ. Мужики про него говорили: