Не страшись купели
Шрифт:
Девчата есть девчата — не дали Наташе опомниться, тут же пристали с расспросами: кто такой, откуда знаешь? А до них ли было Наташе? Да и, по совести сказать, не так-то просто ответить на первый вопрос, если, конечно, по-серьезному; если поставить его глубже: что за человек Лешка, чем он живет-дышит? Трудный вопрос для Наташи, потому что по-настоящему она раньше не задумывалась над ним.
Тот первый день?.. Да, тот день она помнит. И Лешкину ершистость при знакомстве, и его скованность на яхте, во время перехода от клуба до острова. Тогда она не могла, да и не собиралась до конца постичь его поведение, только сейчас
Они лежали тогда, распластавшись вольно меж сквозных тальников. Их разморила ласковая дрема, вкрадчиво нашептывал что-то приплеск волн на песке, суля в радостной бесконечности необыкновенные покой и счастье. Так ей казалось тогда, девчонке, начавшей только-только взрослеть… А потом этот голос с другого берега узенького острова:
— Владислав, подойди сюда!
— Леха, — сказал Владька, — сходи к ним. Зря не позовут. Что-нибудь подкинут.
— Нет! — резко ответил Лешка. — Пойдешь ты. Ты ж у нас командир. И зовут тебя. А я их совсем не знаю.
И Владьке ничего другого не оставалось. Он встал и пошел. Медленно, напряженно, оставляя пятками в сыпучем песке неглубокие вмятины.
Наташа видела, как он поджал губы, недовольный поведением друга. Но главное — он пошел. Пошел, не сказав и слова. И вернулся он нахмуренный. Положил на чехол от паруса полбуханки хлеба и горбушку брынзы.
— Подачка с барского стола, — угрюмо сказал Владька и глянул на Лешку осуждающе: тоже, мол, нашел время показывать свой характер. Сам небось голоден не меньше других.
А Лешка подполз к чехлу, подвернул кромку, чтоб песок не сыпался на их незатейливый стол, глянул бегло на Владьку, на нее и сел, подвернув под себя ноги калачиком.
— Кому война, а кому мать родна, как говорит моя маманя, — криво усмехнулся он, протянув руку в сторону Владьки. Тот сразу все понял, кинул ему такелажный нож. Быстро все произошло: Владька кинул, Лешка поймал, с ходу нажал на защелку в головке ножа, взмахнул рукой, словно встряхивая градусник, — выскочило из деревянной рукоятки сверкающее лезвие.
— Леха, ты это брось! Ты ж их не знаешь… Это ж инженеры с производства. Они сутками из цехов не вылазят. Всю войну. У них, может, один день такой на все лето…
— Ладно, Владя, кончай агитацию — жрать охота.
Грубость была настолько деланной, что Наташа сразу почувствовала это. Почувствовала мельком, ненадолго… А теперь, вспоминая о том дне, окончательно уверилась, что Лешка нарочно все так огрубил, стараясь замять свою внезапную вспышку неприязни к праздным пассажирам…
Наташа давно уж была одна. Девчонки обиженно покинули ее, не дождавшись ответа. Да и что она могла сказать им, если сама только сейчас пыталась разобраться в том, что эти годы происходило с ними: с нею и Лешкой. 'Она стояла, облокотившись на фальшборт, склонив голову к бегучим струям воды, выбуривающим из-под пароходных колес. Струи эти, пузырясь и кипя, вырывались из-под плиц, скручивались, перевивались, вздымались вверх, облизывая ржавые проплешины на борту. Казалось, что нет им успокоения и не будет: суждено так в круговерти начать свою жизнь и этой круговертью закончить. Но уже через несколько метров они успокаивались, расходились от корпуса валкой волной. Часть их снова сволакивало под корму, заплетало, свивало в мгновенные косы и тут же раздергивало,
Наташа смотрела на водяную сумятицу, припоминала старое, думала о сегодняшнем, чувствуя, как все это у нее тоже тесно и путано переплелось.
В тот воскресный день они пришли обратно в яхт-клуб, не растеряв еще до конца отрешенности, не забыв минутного забытья, подаренного прокаленным песчаным островом. Распрощались с пассажирами, поставили на место яхту, зачехлили парус. Наташа с Лёшкой уже начали подниматься по откосу к железнодорожному полотну, когда их окликнул Владик:
— Куда вы? Давайте влево, по дороге.
Наташа остановилась. А Лешка, словно не слыша, продолжал лезть вверх.
— Леха, кому говорят?! Идем по взвозу.
И они пошли по дороге, идущей от дровяных причалов и соляных складов, миновали железнодорожный переезд и поднялись на городской откос.
— Угощаю мороженым, — широким жестом Владька указал на голубеющий за зеленью небольшого сквера дощатый павильончик с причудливыми башенками и резьбой по карнизам.
— Ой, Владик, — засмеялась Наташа, — когда ты успел разбогатеть?
— Кое-что свое имеем, — ухмыльнулся Владька. — И опять же — плата за труд, точнее, за перевоз отдыхающей публики.
— И они заплатили? — простодушно удивился Лешка.
— А почему бы нет? — недоуменно пожал плечами Владька. — Вопрос в другом: стоило ли брать — ведь дядькины знакомые. Но не я ж придумал: бьют — беги, дают — бери…
На лице Лешки появилось сосредоточенное выражение. Глядя на него, Наташа почувствовала, что он сейчас обдумывает сказанное Владькой и мучительно решает для себя: прав тот или не прав. И тут же с непонятной уверенностью почему-то подумала: сам бы Лешка не взял ни рубля.
Тогда Наташа сразу же отвлеклась и не следила больше за состоянием Лешки, но теперь с поразительной отчетливостью вспомнила, каким молчаливым сидел он в скверике возле павильона. Сейчас-то она с достаточной точностью могла предположить, что могло в те минуты занимать его мысли. Все-таки недаром прошли эти годы, кое в чем довелось узнать и самого Лешку, и по рассказам жизнь его семьи. Без сомнения, он не мог не подумать тогда о матери, о заботах, вечно гнетущих ее, и, конечно же, — о сестренке и брате. Это мороженое, что он бережно слизывал языком, экономно откусывая вафельные корочки, наверняка даже во сне не снилось им, а младший вообще не знал его вкуса и, может, даже не подозревал, что на свете существует такое чудо — мороженое.
Вероятно, из-за этих своих дум и заспешил Лешка в тот вечер домой, хотя Владька предлагал на минутку заскочить к нему, а потом напоследок еще прошвырнуться по городскому саду.
В последующие встречи Лешка тоже не очень-то разглагольствовал о своем житье-бытье. Лишь по задумчивой сосредоточенности, часто находившей на него, Наташа догадывалась, что он постоянно соотносит увиденное вокруг с жизнью их семьи, со своим собственным опытом. Эти подспудные переживания, сокровенные движения его души оставались по-настоящему неизвестными Наташе, и это как раз все больше и больше заинтересовывало ее. Просматривалось в Лешке что-то свое, особенное, заметно отличавшее его от других Наташиных знакомых. Какая-то стойкая сердцевина временами ощутимо проглядывала в нем, не по возрасту серьезном и задумчивом.