Не-птица
Шрифт:
«А больше и не надо».
— …И берёг тебя, единственное сокровище, которое осталось от Саши. Что ещё я мог делать для искупления вины? Тебе было бы легче, окажись я за решёткой? Я бы пошёл, поверь. Но тогда тебя отправили бы в интернат. Можешь не верить, но, покрывая себя, я спасал тебя.
— Спасатель хренов! — уже гораздо тише огрызнулась Иволга. Я отчетливо ощутил, что после открытого обвинения ей стало легче. Переговоры сдвинулись с мёртвой точки.
— Наверное, я перегибал с желанием всё контролировать. После той аварии я дал себе клятву: больше ничего не упускать из виду. Не
— Себя. Не меня.
Виктор кивнул, уронив лицо в ладони.
— Мариш, я же… Всего лишь не хотел потерять и тебя.
— Я поняла, — неловко кивнула Ива. Её растерянность бегала по моей коже липкими мурашками. — И что же… Что теперь делать?
— Прошу тебя, вернись домой.
— Об этом не может быть и речи. Мы с тобой были порознь два года, я не смогу просто вернуться. Да и не захочу. Там всё будет напоминать.
— Но…
— Я готова поддерживать связь. Поступлю в универ, получу место в общаге. Буду приезжать в гости. Не сразу, но буду. А звонить можешь хоть каждый день, обещаю брать трубку. Устраивает?
— Если ты не сможешь приезжать, позволь мне самому иногда у тебя появляться.
— Идёт.
Иволга потянулась за водой. Её пальцы дрожали так сильно, что пришлось помочь, придерживая стакан.
— Спасибо, Глеб, — сухо поблагодарила маленькая. — А теперь дай мне побыть с отцом наедине. Мы ненадолго.
Я молча кивнул и вышел на улицу. Здесь уже вовсю полыхал летний вечер, заливая стекла домов и проезжающие машины желто-оранжевыми волнами. Я сидел и дышал глубоко, отпуская напряжение сегодняшнего тяжелого дня в целом и прошедшего часа в частности. Не знаю, чего хотелось сильнее: закурить или на море, но мне определённо требовался отпуск от переживаний.
Им понадобилось минут двадцать. Обернувшись на звук закрывшейся двери, я увидел отца и дочь, спускающихся по ступенькам.
— Надеюсь, вы там без меня не били посуду?
Ива улыбнулась — неловко и ломко. Тогда мне показалось, что это из-за Виктора. Он одарил меня странным взглядом, скомкано попрощался и, в последний раз взглянув на дочку, направился к машине. Я запер кафе и, спрятав ключ в условленном месте, вернулся к Иволге.
— Ну, что?
— Я найду себе ВУЗ. Поступлю. Пока поживу у тебя, потом — в общаге.
— Ну и хорошо. Хорошо, что мы справились.
— Да, — и красноволосая пошла вперёд, давая понять, что обсуждение закончено.
Решив, что ей надо переварить все случившееся, я молча двинулся следом.
***
Дома Ива сразу рухнула на диван, закинув руки за голову. Заметив, что я стою в дверях комнаты, впервые за день улыбнулась по-настоящему и похлопала по свободному месту рядом с собой.
— Давай закажем пиццу? И купим мороженное. И колу!
— Будем праздновать перемирие?
— Ага!
— Без алкоголя?
— Точно!
— Вдвоём?
— Именно!
— Здорово.
Я лёг рядом, и некоторое время мы провели, окружённые мягкой домашней тишиной, к которой так привыкли за прошедшие месяцы. Потом захотелось сказать.
— Ив, насчёт вчера…
— Ты правда хочешь обсудить
— Ладно, — я смутился и взял телефон в руки. — Найдём нам пиццу.
Остаток вечера Иволга была словно бы сосредоточенна на мне, на нас. Я чувствовал, что ей хорошо, что всё в порядке и правильно. Обманчивое ощущение, но кто бы на моём месте ему не поддался?
Улеглись мы глубоко за полночь, вдоволь насытившись друг другом и теплом вечера. Иволга устроилась у меня под рукой и замерла, дыша ровно и глубоко. Я уснул не сразу, переставляя и укладывая в уме все события длинного и тяжёлого дня. И всё же, сон пришёл, окружив тёплой густой темнотой, из которой я выбрался только к полудню.
Иволги рядом не было.
Её вообще не было в квартире. Я ощутил это сразу, всем телом, не успев даже выскочить из-под одеяла. Комната невероятно опустела, хотя, на первый взгляд, в ней ничего не изменилось. Просто на стуле не висит чёрный рюкзак, под столом не валяются цветные носки, закинутые туда вчера вечером. На вешалке нет куртки. Кухня стерильно чиста и пуста, в ванной отсутствует множество баночек-скляночек, и нет её полотенца.
Никогда бы не подумал, что такие мелочи могут привести в ужас.
Какое-то время я просто метался по квартире, пытаясь то ли проснуться, то ли отыскать её в каком-нибудь углу — всё казалось, что не везде посмотрел, что Ива вот-вот выглянет из-за дивана и наградит одним из своих острых, хитрых, невыразимо-невыносимых взглядов.
Реальность была сурова и бескомпромиссна. Иволга ушла.
«Почему ушла? Может, просто смоталась куда-нибудь с утра пораньше?»
Ага. И собрала с собой шампунь, помаду и носки.
«Ладно. Может, её выкрал отец?»
Придумай причину правдоподобнее.
«Не могла же она просто уйти?»
Не могла. Она оставила тебе записку.
Я остановился и посмотрел на кухонный стол. Да, так и есть — на скатерти покоился сложенные вдвое листы бумаги. Как можно было не заметить раньше?
«А я заметил. Просто не захотел понимать».
Присев за стол, я раскрыл первый листок, наткнувшись на плотную вязь мелких букв. Впервые увидев почерк Иволги, сразу осознал, что эти строчки — единственное, что у меня от неё осталось. Письмо лежало на столе, неидеальное и угловатое, как его хозяйка: с зачеркнутыми словами, расплывшейся кое-где от слез пастой, замятым уголком. Вспомнить, как складывать слова в предложения, получилось не сразу, но, преодолев шок, я всё-таки стал читать:
"Ну, привет.
Ты сейчас спишь в паре метров от меня, а я давлюсь слезами-соплями и не знаю, как сказать, что должна уйти.
Давай сразу: дело не в тебе и Лене. Ну, не только в этом, если совсем честно. Дело во мне и свободе. Как всегда.
Знаешь, я впервые увидела тебя, когда ехала на вокзал, чтобы шагнуть под поезд. В метро этого делать не хотелось, вспомнила истории о призраках подземки, которые не могут найти дорогу к небу, и остаются навечно в темных тоннелях. Не хотелось к ним присоединиться.