Не-птица

Дёмин Андрей

«Станция «Площадь Маркса». Конечная».

Народ пополз к выходу. Я вывалился из вагона, повернул влево, медленно поднялся по ступеням и потащился мимо ряда подземных ларьков с китайскими побрякушками и полулегальной техникой. Впереди маячила будка полиции, и когда я к ней приблизился, до слуха донеслись звуки знакомой мелодии:

— В шумной толпе переполненной улицы,

Сбившись плечами как твердь в твердь,

Так, что

даже отрывались пуговицы,

Смотрят друг в друга Жизнь и Смерть.

В горле моментально пересохло, и задрожали руки. Запинаясь и сбивая пальцы ног о ступени, я бросился наверх, не веря, что слышу голос, этот голос, её голос!

— Смерть сказала: Жизнь, я тебя люблю.

Я смотрю на тебя и, волнуясь, немного робею.

Хочешь, я ради тебя всех их убью?

Я бы сделала что-то ещё, но я не умею…

Это и правда была Иволга — живая, из плоти и крови. Все такая же — худая, в куртке, накинутой на нелепый огромный свитер, с тонкими ножками, по-турецки сложенными на специально подложенном под них пледе, и гитарой в руках. Сидела, играя перебором одну малоизвестную песню, уставившись в пол, и пела. Судя по всему, пела не так уж давно — в чехле рядом сверкала всего пара десятков монеток. Я остановился перед девушкой, восстанавливая дыхание. Ивушка заметила и замерла, умолкнув. Потом подняла голову.

У неё был спокойный, настороженный взгляд. Спокойствие было явно напускное — я заметил, как резко Ива побледнела. Не стал её мучить — присел рядом и, мягко отобрав гитару, уложил в чехол. Потом застегнул его и закинул к себе на плечо. Иволга зацепилась за ладонь и встала. За спиной у неё обнаружился рюкзачок, в который отправился плед. Потом мы пошли домой, не говоря друг другу ни слова.

Сквер, по которому надо было пройти, сейчас казался особенно уютным и теплым. Снег, грязный, покрытый свежей коркой наста, напоминал о приближающейся весне, закат окрашивал дома в теплые оттенки. Настроение, скакнувшее ещё на ступенях метро, теперь не спеша ползло вверх, к отметке полного счастья. Подойдя к двери подъезда, я разблокировал домофон и пропустил красноволосую вперед.

***

Дома, пока Иволга разувалась, поставил чай. Прошли на кухню, я наполнил чашки ароматным напитком. Мы все еще не произнесли ни слова. Сели друг на против друга, взяли чашки в руки. Я посмотрел Иволге в глаза и улыбнулся.

— Пей.

Она потащила чай к губам, но пальцы так сильно задрожали, что пришлось поставить чашку на стол. Прошла секунда, одна ломанная секунда, после которой Ива сорвалась с места и убежала в комнату. Я вздохнул, сделал глоток, чтобы промочить горло, и пошел следом.

Иволга забилась в угол, обхватила голые колени руками и зарыдала. Я протянул руку,

провел по растрепавшемуся каре.

— Ив, ну чего ты…

Она подняла глаза, и, прежде чем я успел попросить прощения за вчерашнее, заговорила, сбивчиво и быстро, срываясь на приступы плача:

— Прости! Прости меня, прости! Я виновата, я все затеяла, я больше не могу! Глеб, Глебка, я не могу так, я… — девушка вдруг крепко ухватилась за мои запястья. — Не прогоняй, слышишь? Ты… Ты кричи на меня, ты ударь! — она вдруг задрожала сильной, нервной дрожью, аж зубы клацнули. — За…Запри, если хочешь! Я буду слушаться, я… Я всё буду! Только не надо гнать, я больше не могу быть одна!

И больше Ива ничего не смогла говорить, лишь рыдала и дрожала. Я поначалу просто пытался гладить её успокаивающе, но, поняв, что это не работает, взял на руки и перенес на кровать. Маленькая продолжала рыдать, тогда я просто лег рядом и прижал её к груди, спрятал от мира и самого себя. Так мы и лежали — по-моему, около часа. Солнце уже практически село, когда Иволга, наконец, успокоилась и задышала глубоко. Я медленно, очень медленно и спокойно провел рукой по волосам и мокрой футболке.

— Я поеду с тобой.

Она подняла на меня взгляд заплаканных глаз.

— Что?

— Говорю: поеду с тобой на север, пакость моя невыносимая.

— Вчера гонишь, сегодня обещаешь невозможное. Кукушка в порядке?

— В порядке, — я прибрал пару торчащих черных волосков на макушке. — Просто… У нас с тобой был длинный день. Может быть, самый длинный. Но я правда не могу отпустить тебя одну. Ты знаешь, свобода…

— Не говори! — перебила девушка. — Я для себя сегодня это понятие полностью определила. И нечего тут его ломать снова рассуждениями всякими! Едешь — значит, едем, — и она еще сильнее прижалась лицом к груди.

— Забавно. Я тоже только сегодня с ним разобрался, понятием этим. Ты меня прости, пожалуйста.

— Не извиняйся. Со мной… сложно. И будет сложно. Ты точно к этому готов? Или опять через день передумаешь?

— Не передумаю, Ив. Без тебя намного тяжелее, чем с тобой. И… Я больше не повторю ошибок. Ты — моя, я тебя никому не отдам, не допущу того, что тогда случилось в клубе.

— Не будешь меня пускать в такие места?

— Мы будем там вместе. Я сделаю все, чтобы тебе не было одиноко.

— А я не буду выпендриваться, — пообещала Ива. — Ну, то есть, буду, но не сильно и только дома. И ещё — для меня это первый раз. В смысле, такие серьезные… обязательства перед парнем.

— Отношения.

Она вздрогнула, но кивнула.

— Да. Типа того. Я не умею быть девушкой, женой или, не дай бог, матерью. Ты это понимаешь?

— А ты же понимаешь, что этому не учатся? К тому же, до этого ты отлично справлялась с ролью моей подруги-любовницы.

— Это другое же!

— Почти одно и то же. Освоишься. Мы не на экзамене, не в школе. Я не буду тебя наказывать.