Не поле перейти
Шрифт:
Гремит гудок.
– Это меня зовут, Валечка, - робко говорит Владимир.
Молча, не поворачиваясь, сидит Валя. Вздрогнули плечи.
– Ну, что ты, Валечка? Ты ведь сама...
Будто током ударило, вскочила Валя. Застыла, как окаменевшая, подняв голову, всем корпусом подавшись вперед лицом к нему. Великолепно и страшно это гордое, поднятое вверх лицо.
– Что сама?!
– выдохнула она, наконец.
– Ну... сюда пришла...
Как удар хлыста раздалась пощечина.
– Вот, дура!
– вырвалось у него. В сердцах он говорит еще что-то, но все заглушили гудки, зовущие его, И, не оборачиваясь, он побежал к станции,
– Пар садится.
Эти
– Пар - моя забота, мы уже договорились с тобой.
– Ну, твоя, так твоя. Я просто, чтобы ты не прозевал.
– Я прозеваю, ты не упустишь.
– Ты это про что?
Чеботарев медленно открывает левый инжектор, тщательно вытирает ветошью руки;
– Про пар.
И снова оба смотрят в темноту,
– Зеленый!
– Зеленый!
Бьется огненная полоска между топочными дверцами, сверкает медью и краской тормозной кран. Рычаги.
Вентили. Рукоятка. Маховик. Клапан.
Грохочут дышла и колеса, "играют" затянутые в чехлы переходы между вагонами. Открылась дверь вагона No 7, проводник, уцепившись одной рукой за поручень, выглянул в темноту, швырнул с лопатки мусор.
В коридоре вагона пусто и тихо. Не угомонились только преферансисты. Табачный дым окутывал четырех игроков и двух болельщиков, но никто не обращал на это внимания. Один из игравших, похожий на плакатного лесоруба, без конца повторял: "Жми, дави, деревня близко". Что это означало, трудно было понять.
То ли он поторапливал партнеров, то ли призывал бить карту, но каждый раз громко и добродушно смеялся своей остроте. Играл он плохо, часто рисковал и проигрывал, но, казалось, приходил в еще лучшее настроение. "Вот это влип, - восторгался он от собственной неудачи.
– Ну, жми, дави, деревня близко".
Рядом с ним чернявый юноша, суетясь и нервничая, поучал остальных, щеголяя преферансной терминологией, по-петушиному напускаясь на каждого, кто, по его мнению, допускал ошибку.
Как только на чемодане, заменявшем стол, появлялся туз, третий партнер, капитан танковых войск, неизменно отмечал: "Туз и в Африке - туз". Он же монотонно подсчитывал: "Три козыря вышло", "Пять козырей вышло"... И только четвертый игрок, сухонький старичок, действовал молча и сосредоточенно, но партнеры то и дело покрикивали на него:
– Кто же с туза под играющего ходит.
Или:
– Нет хода, не вистуй!
Старичок застенчиво оправдывался или молча сносил упреки.
Болельщики, получившие последнее предупреждение чернявого юноши ("Еще слово, и я выставлю вас из купе"), точно немые, издавая нечленораздельные звуки, тыкали пальцами в карты игроков, не в силах сдержаться, чтобы не дать совета.
Два купе занимали спортсмены-легкоатлеты. Они ехали не то на соревнования, не то на совещание в Москву. Из-за дверей купе слышался смех и громкий говор, но, когда они появлялись в коридоре, пассажиры в полной мере чувствовали, как велико их превосходство над всеми. Чувство собственного достоинства не покидало их. Они словно были одни в вагоне: никого не замечали, ни с кем не разговаривали, и вид у них был серьезный, деловой. На больших стоянках соскакивали на противоположную от перрона сторону и бегали взад-вперед от паровоза до хвостового вагона, и лица у них становились еще более ответственными.
По соседству со спортсменами ехала молодая женщина с четырехлетней Олечкой и два небритых студента-заочника. Должно быть, им предстоял экзамен:
обложившись на своих верхних полках учебниками, они озабоченно листали их, делали выписки, время от времени консультируясь
Полной хозяйкой вагона чувствовала себя Олечка.
Ее огромные голубые банты мелькали то возле проводников, то в противоположном конце вагона. Она принимала деятельное участие в уборке, держась за рукав пылесоса, забегала во все купе, серьезно объясняя, с кем и куда едет, задавала бесчисленные вопросы, восторгалась беленькими домиками, проносившимися мимо окон... Всюду ее принимали радостно и ласково, спортсмены - снисходительно, и только преферансистам было не до нее. Олечку обильно угощали. Вызывая улыбки, она запихивала в свои крошечные кармашки конфеты, солидно комментируя: "Это ка после". А потом Олечка рассмешила всех, поплатившись за это свободой. Пожилая женщина, которая была недовольна своим местом, постельным бельем, сквозняками, плохим обслуживанием- одним словом, всем, - позвала проводника, заявив, что у нее капризничает радио.
– А вы нашлепайте его, - посоветовала Олечка.
– Когда я капризничаю, мама дает мне шлепков. Больнобольно!
Покрасневшая от смущения молодая мамаша молча потащила девочку в купе...
Пассажиры разошлись по своим местам. Только один человек стоит в коридоре у окна и смотрит в темноту.
Это Андрей Незыба. Он работает в Москве и едет из командировки. Скоро столь дорогие для него места, и спать он не может: экспресс приближается к разъезду Бантик.
Владимир Чеботарев поглядывает на манометр, то прибавляя, то уменьшая подачу угля в топку легким поворотом маленького вентиля. Время от времени поднимает ручку своего инжектора, и слышно, как вода пробивает себе путь в котел.
За правым крылом - Дубравин. Он держит одну руку на тормозном кране, вторую - на карнизе раскрытого окна и смотрит в темноту. Правый инжектор, тот, что ставил слесарь,Тюкин, пока бездействует. Это могучий аппарат. За две с половиной минуты он нагкгтает в котел тысячу литров воды.
Мелькают деревья, домики, зеленые огоньки. Скорость девяносто шесть километров в час. Едут молча.
Разговаривать нет времени, да и не услышать ничего 31 грохотом паровоза.
Одна за другой проносятся станции. Поезд скорый, остановок мало.
До станции Матово оставалось пятнадцать километров. Начинался уклон. Машинист рванул на себя рукоятку регулятора, перекрыв выход пара в цилиндры.
А бешеное парообразование продолжалось. Гудел котел от напряжения. Надо немедленно дать выход пару или качать воду. И помощник открыл мощный правый инжектор.
Ненадежно поставленный клапан вышибло с силой снаряда. Он пролетел мимо уха машиниста, ударил в железную стену и рикошетом пронесся в тендер.
Кипящая вода, перегретая до двухсот градусов, увлекаемая паром, как огнемет, била в железную стену. Острой пылью брызгнуло стекло четырех электрических лампочек. Свет погас. Густой, непроницаемый пар метался по будке. Как в смерче, носились и с грохотом сталкивались бидоны, масленки. Цепляясь за приборы и вентиляцию, пар свистел и выл.
Дубравин не мог сообразить, куда ему деться. Сцинка его сиденья упиралась в стену, о которую билась струя, и, разбрызгиваясь, окатывала его кипятком. Впереди- нагромождение приборов и тоже стена. Слева, совсем рядом, как шлагбаум, - струя. Справа окно. Машинист оказался зажатым на площадке в полквадратных метра, отрезанный от тормозного крана, хотя до него рукой подать.
В момент удара Дубравину обожгло лицо, грудь и руки.
О грозящей катастрофе в поезде не знали.
– Может быть, завтра доиграем?
– робко спрашивает партнеров старичок преферансист, - поздно уже.