Не поле перейти
Шрифт:
Что думал враг? Куда тянутся провода? Где источник тока?
И снова тонкий и точный расчет врага был раскрыт.
Когда стало ясно, что делать дальше, полковник Сныков отвел в сторону Диасамидзе.
– Михаил Степанович, очень прошу, езжайте. Вы ведь не имели права даже появляться здесь.
Диасамидзе начал было возражать, но полковник крепко сжал его локоть.
– Не надо, - взмолился Сныков, - подчиненные услышат.
Недовольно бормоча, Диасамидзе ушел, а Сныков вернулся к яме.
– Вам все понятно, капитан?
– спросил он.
– Так точно, товарищ
– Приступайте к работе.
– Слушаюсь, - ответил Горелик, но не тронулся с места.
Сныков удивленно посмотрел на него.
– Приступайте же, капитан.
– Не имею права, товарищ полковник, - сказал Горелик.
– По всем действующим наставлениям, по специально разработанной вами инструкции здесь может находиться только тот, кто непосредственно выполняет работу.
– "Черт знает что!
– выругался полковник и направился к каменному зданию, за которым стояла его машина.
И снова началась "хирургическая" работа над минной установкой, куда более сложной, чем первая. И снова сильные, умные, золотые солдатские руки извлекали смертельные провода. И-снова грузили стальные глыбы, и снова ползла бронированная машина по опустевшим немым улицам. Дрожала земля от взрывов. Первый, второй, третий, четвертый, пятый... пока не взвился в воздух, точно салют победы, зеленый сноп ракет.
Все!
С огромной скоростью пронеслась на радиоузел машина Нагорного.
– Диктор, где диктор?
– закричал он, вбегая в помещение.
Диктора на месте не оказалось.
Нагорный сам бросается к микрофону.
– Граждане! Исполнительный комитет депутатов трудящихся Кировского района извещает, что все работы по вывозке снарядов закончены. С этой минуты в районе возобновляется нормальная жизнь.
Радость переполнила его. Ему хотелось сказать еще что-нибудь, но все уже было сказано, и он растерянно и молча стоял у микрофона. И вдруг, вспомнив, как это делают дикторы, он медленно произнес:
– Повторя-яю!..
И опять умолк, то ли забыв только что сказанное, то ли слова эти показались ему сухими, казенными.
И неожиданно для себя он почти выкрикнул:
– Товарищи, дорогие товарищи, опасность миновала, спокойно идите домой...
В ту минуту, когда произносились эти слова, уже хлынул народ к обессиленным счастливым солдатам.
И понял Иван Махалов, как во время войны встречало население своих освободителей.
Солдат качали, летели вверх кепки, косынки. Крики "ура" смешались с возгласами восторга и благодарности. Вконец смущенных солдат обнимали и целовали, а они тоже благодарили, искренне не понимая, за что такие почести.
Вместе с толпой, увлекаемая ею, ринулась к солдатам и Валя. Но волна отнесла ее в сторону, и уже трудно было пробиться вперед. Она видела Гурама и старалась не потерять его из виду. Хоть бы он взглянул. Он сразу пробил бы к ней дорогу. А Гурам, счастливый и возбужденный, не замечал ее, и он показался вдруг Вале в недосягаемом ореоле славы. Валя попятилась. Будь ему тяжело, она сама сумела бы растолкать народ и пробиться. А как быть теперь? Что он подумает?
Еще утром, точно потеряв рассудок, она бежала за машиной, готовая на все. А сейчас
И вдруг глаза их встретились. Это было одно мгновение. Кто-то обнял его, кто-то подхватил его на руки, и Вале показалось, что он не пытается даже приблизиться к ней. Она снова попятилась и начала тихонько выбираться из толпы.
Гурам поискал глазами Валю и не увидел ее. И с прежней силой нахлынула обида. Даже совсем посторонние, чужие люди пришли поздравить. А она была тут и не подошла.
...Через шесть часов на плацу, на вечерней поверке, старшина Тюрин сообщил, чем рота будет заниматься на следующий день, перечислил назначенных в караул и посты, на которых они будут стоять.
– Младший сержант Махалов, рядовые Маргишвили и Хакимов, - закончил он, - в наряд на кухню. Старший по наряду Махалов...
В тот же день уехал Гурам. Когда поезд тронулся, он смотрел не на перрон, а в сторону города. Но ничего не было видно, мешала высокая насыпь, тихая и пустынная. Только молоденькая березка, тоненькая, как палочка, покачивалась, словно махая ему на прощание.
* * *
"...Мне восемьдесят пять лет. Я пережила несколько войн, работала в госпиталях. Много знала героев, но ваш поступок особенно велик и человечен.
Слава вам, наши ребятки! Слава нашей Родине, воспитавшей таких людей!..
У меня есть коллекция фотографий замечательных людей моей эпохи, и я присоединяю туда ваши портреты.
Будьте счастливы, дети и внуки мои..."
"Что это за передача?" - подумала Валя, слушая голос диктора. Она пришла сегодня домой позже обычного и, как всегда, сразу же включила репродуктор. Но начала передачи не слышала, увлеклась работой. Надо наконец закончить блузку, с которой уже давно возится.
Валя сидела в неудобной позе, но так и не изменила ее. Она слушала, и ей не верилось, что это говорят из Москвы, что это говорят о людях, которых она так хорошо знает, и они знают ее. И, странное дело, когда назвали имя Гурама Урушадзе, сердце не забилось сильнее. И не потому, что он ей стал менее дорог. Нет, о кем она продолжала думать так же, как и раньше. Но она испытывала такие же чувства, как и все советские люди, узнавшие о героическом подвиге. Никак не могло вместиться в ее сознание, что подвиг совершили эти ребята, такие простые и неприметные. Ведь и ей только из газет пришлось узнать, какая страшная опасность висела над городом, какой героизм совершили солдаты. Ей хотелось знать все подробности, хотелось слушать, сколько бы об этом ни говорили. И она слушала...
"Большое письмо прислал товарищ Кирюхин из Калуги, - продолжал диктор.
– "Признаться, нервы у меня крепкие, - пишет он, - в прошлом я сапер офицер. Но я пережил многое, пока дочитал статью до конца. Мне очень знакомо чувство, которое ощущает человек при разминирсзании. Но описанный случай, пожалуй, наиболее сложный, опасный и страшный, страшный своими последствиями в случае малейшей ошибки.
Кто эти люди, в мирные дни сознательно решившие пойти на огромный риск? Что заставило их решиться на такое? Деньги? Слава? Почет? Нет, нет и нет. Словами этого я не могу передать, но вот душой чувствую: