Не поле перейти
Шрифт:
Падают бомбы на переправу, пикируют бомбардировщики. Ничего больше не видно...
И опять Женя. Она валится на бок. Левой рукой делает из жгута петлю на моей ноге. Цепляется за один конец зубами и тянет... Расплывается по сторонам, растет кровавое пятно, потом исчезает...
Что происходит? Сколько прошло времени? Черное лицо Жени. Локтем недействующей правой руки она упирается в перекрестие жгута на ноге, а левой делает еще одну петлю. Снова цепляется зубами и тянет. Уже не пятно, уже кровавое полотнище. Она останавливала мою кровь, теряя свою. Нет, это не мираж, туман рассеялся. Я видел
У меня не было никаких сомнений: на эскалаторе, а потом в вагоне метро на станции "Маяковская" я видел Женю.
Я знал, что после тяжелого ранения у Зеваловской переправы она осталась жива. Спустя месяца два после того случая меня навестил в госпитале Федя Губарев. Он и сообщил, что она тоже в госпитале, в Москве. В ее теле четыре осколка - в животе, в боку и два в руке. Врачи не решаются их извлекать, но угрозы для жизни нет.
Я рассказал Феде все, что думал о Жене раньше, как стыдно мне перед ней. Сказал также, что доложил командованию о ее самоотверженности, достойноп награды, ибо она, бесспорно, жертвовала собой во имя спасения товарища. Еще в полевом госпитале врачи сказали, что участь мою решил вовремя наложенный жгут.
А Федя не удивился поведению Жени. Оказывается, они познакомились в минно-диверсионном батальоне, и к тому, что она попала туда, Федя не имел никакого отношения. Он как комиссар роты знал ее биографию.
Когда началась война, Женя была на первом курсе мединститута. В первый же день войны пошла в военкомат, пробилась на фронт. Участвовала во многих боях, была в окружении. Осенью сорок первого года в момент жестокой схватки перетаскивала раненых через реку. Временами в холодной воде теряла сознание, но каждый раз, когда раненый выскальзывал из рук, непонятная сила приводила ее в чувство. Она достигала берега, карабкалась на глинистый подъем, сдавала раненого и снова перебиралась на поле боя. В ту же ночь была ранена в ногу, сама перевязала ее и никому ничего не сказала. С каждым днем скрывать ранение становилось труднее, и на девятый день командир узнал о нем. Из госпиталя, куда ее положили, она вскоре сбежала и вернулась в свою часть.
В минно-диверсионный батальон ее взяли на общих основаниях: как человека, проверенного боями.
– Она ничего о себе не рассказывала, - закончил Губарев, - вот и считали ее только хохотушкой.
Спустя год на одной из фронтовых дорог, у КПП я увидел Женю.
– Что за растяпа здесь пробку устроил?
– кричала она, вылезая из санитарной машины. И вдруг расхохоталась, захлопав в ладоши, глядя, как растянулся в грязи поскользнувшийся солдат. Шинель была тщательно пригнана по фигуре, рантовые сапожки на каблучке, чуть-чуть набекрень пушистая шапка.
Женя торопилась, и разговаривали мы недолго, Прощаясь, я стал благодарить ее за все, что она для меня сделала. Но Женя не стала слушать.
– Меня уже отблагодарили так, что еще отрабатывав эту благодарность надо, - распахнула она шинель, показывая орден Красной Звезды.
Больше я не видел ее.
Те, кто знал Женю, помнят ее веселой, жизнерадостной Боль и страдания всю войну она прятала в себе.
Но боль должна иметь
* * *
Умчался поезд метро...
Я искал Женю. И вот мы сидим у меня жизнерадостная, молодая, с удивительно красивый седой принеской Женя и только что вышедший в запас полковник Федор Губарев. Первый тост провозгласила Женя за Ивана Зорина.
– До сих пор звучат эти слова, - сказала она - "Вот и все, братцы .. Я убит".
Мы вспоминали боевых друзей из минно-диверси
онного батальона и далекие, но незабываемые дни.
Я предложил тост за Женю и Губарева, за их дочь.
– Кстати, почему вы не взяли ее с собой?
– А она у нас вся в маму, - улыбнулся Федя, - на танцы побежала, ей ведь двадцать лет.
1?67 год
ЖИЛ-БЫЛ СОЛДАТ
В эту ночь все было не гак.
– Ты куда, Александрыч?
– спросила Елизавета Федоровна мужа, когда в первом часу он стал одеваться.
– Пойду, - ответил Сергей Александрович.
Надел валенки, короткий полушубок, взял в сенях лыжи и вышел. Она заперла за ним дверь, легла, прислушиваясь, как спит сын.
Иван спал тяжело и что-то бормотал.
Мать видела, что ему не по себе, надо бы разбудить, может, просто неудобно лежит. С такими мыслями она и задремала.
Как же теперь верить в предчувствия? Будь они на самом деле, она ни за что не заснула бы в эту ночь.
Она разбудила бы Ивана и послала бы к пограничникам, а сама побежала бы в деревню поднимать людей.
А она вот заснула.
Лес шумел от ветра и потому, что он всегда шумит, когда даже нет ветра. Это не мешает спать людям, привыкшим жить в лесу. А Тузик, который иногда по ночам лает, ушел вместе со своим хозяином.
Тузик - маленькая мохнатая рыжая дворняжка.
Но Александрыч не сменял бы ее на самого породистого пса, потому что Тузик хорошо понимает, что к чему.
Александрыч шел на лыжах. Тузик бежал впереди.
Было темно. Тропки замело, и Тузик злился оттого, что не знал, куда идет хозяин. Но Сергею Александровичу тропки ни к чему. Он знал, что в этом лесу, где уже двадцать лет служит обходчиком, заблудиться нельзя. Это не город, там сам черт не разберется, куда идти. Тут совсем другое дело. Каждое дерево точно скажет ему, где он находится. А деревьев здесь тысячи и тысячи, и нет одинаковых, все разные, так что заблудиться невозможно. Лес тянется и туда, на чужую сторону, а километрах в двадцати от его дома плотно прикрывает большой военный объект.
Люди, которые там служат, от самых больших начальников до тех, кто лежит в "секретах", знают его.
Он им всегда помогает. Они с уважением пожимают его руку при встречах и иначе как Александрыч не называют. Сейчас он шел по направлению к ним. Решил идти туда потому, что выдалась плохая ночь. Всякое в такую ночь может случиться.
В лесу стоял гул. От мороза трещали сосны. Ветер срывал снег с деревьев и гнал снежинки в разные стороны. Они кружились, потом их выносило наверх, и можно было подумать, будто лес не принимает их. На небе тоже неизвестно что происходило. Облака казались черными, и они летели без конца и ле давали луне светить. Изредка ее лучи прорывались, и тогда лес освещался.