Не ходите, дети...
Шрифт:
– Шаха, сзади! – заорал вдруг Бонгопа.
Ёкарный бабай, разве можно в такой момент отвлекать! Он же сам охотник, должен понимать такие вещи. И что там могло случиться? Шахов старался поворачиваться медленно и спокойно, но краем глаза успел заметить, как лев дернулся с места. Но тут же забыл про хищника. Потому что со стороны ручья на него мчалась огромная серая туша носорога. Не того неуклюжего уродца, которого показывают по телику, а настоящую машину смерти.
Вся рассудительность Шахова мгновенно исчезла, провалилась в нижнюю часть живота. Он отчаянно рванулся к укрытию, но уже на втором шаге понял, что не успевает пробежать
Треск ломающихся сучьев, топот несущегося во весь опор носорога, грозный и немного обиженный рык льва. И глухой удар о дно ямы. Уф-ф, пронесло! Нет, слава богу, не Шахова. Просто тонна живого, но смертоносного мяса промчалась стороной. Прав оказался Бонгопа – широковат проход. Только что ж, умник хренов, не предупредил, что на дне ямы вбит заостренный кол? Возьми Андрей чуть левее, и аккурат на него бы и сел. А так только ударился коленом да кожу на ноге ободрал. Не зря, видать, ему в картах удачи не было. Зато теперь везет, как утопленнику.
Глава пятая
Черная полоса
– Ну, нгиябонга [76] тебе, нкоси, чтоб по-русски не ругаться, за то, что соизволил со мной встретиться, – проворчал Шахов, как только гренадеры Хлаканьяны перестали дышать ему в затылок и встали на караул у входа в хижину. – Ты что ж, сукин кот, не мог за все это время о себе весточки какой подать? Допустим, я тебя тогда обидел, наговорил лишнего – да, бывает, несет меня иногда. Но не со зла ведь! И я, между прочим, потом сам же бегом к тебе примчался, думал – помираешь ты, и что получил в ответ? Он, видите ли, не хочет с тобой разговаривать. Совесть у тебя есть, студент?
76
ngyabonga – «спасибо» по-зулусски.
Гарик молчал и как-то по-новому улыбался. Вроде бы и виновато, но при этом все равно уверенно и спокойно. И эта улыбка бесила Андрея больше, чем все прежние выходки парня. Шестым чувством или пятой точкой, но он понимал, что больше не сможет командовать студентом, как раньше. Этот новый Гарик мог с ним согласиться, признать правоту, но подчиниться – вряд ли. Шахов, слишком привыкший считать мальчишку чем-то вроде балласта, дополнительного груза, который приходится тащить за собой по жизни, вдруг почувствовал себя неуютно. И чтобы избавиться от этого ощущения, выплеснуть его наружу, продолжал говорить, обвинять, стыдить и жаловаться. А Гарик молчал. Молчал, зараза такая, и улыбался.
– Да скажи уже, наконец, хоть что-нибудь!
– Понимаешь, Андрей, столько всего навалилось, что я как-то…
А ведь ни фига он не чувствует себя виноватым! Из вежливости что-то объясняет, словно приехавшему на денек из провинции дальнему родственнику, которому, в сущности, твои проблемы не интересны, который и сам-то поинтересовался лишь потому, что надо же о чем-то говорить. Но Андрей-то ему не троюродный дядя, а товарищ по несчастью. Они вместе попали в эту задницу и вместе должны отсюда выбраться. А у парнишки такой вид, будто он никуда выбираться и не хочет. Будто ему и здесь хорошо.
А может, и в самом деле не хочет? Тогда понятно, почему студент не горел желанием встретиться с
Да мало ли что этот молокосос задумал! Шахов не может оставить его здесь, даже если бы захотел, все равно не может. А значит, нужно выбить дурь из головы мальчишки. Прямо сейчас, пока она там корни не пустила.
– В том-то и дело, что не понимаю, – Андрей бросился в отчаянную словесную атаку. – Не понимаю, что здесь вообще происходит. Ты что, действительно решил стать вождем апачей? Тоже мне, Виннету, сын Винни-Пуха! Какого черта? Ты же цивилизованный человек, ты не сможешь жить среди дикарей.
– А ты, значит, можешь? – совсем по-мальчишески надул губы Гарик.
Шахова такая реакция даже обрадовала. Неважно как, лишь бы расшевелить студента, достучаться до него.
– И я не могу, – признался он. – Хотя с дикарями общаться и раньше доводилось. И потом, я здесь не живу, а только пытаюсь выжить.
– А я, по-твоему, что делаю?
– Не знаю. – Теперь, когда Гарик начал горячиться, Андрей, наоборот, успокоился. – Не знаю, но надеюсь, что ты мне объяснишь. Что ты задумал? Был себе Гариком, а потом вдруг взял да и стал Звиде. И почему никого из твоих папуасов это не удивляет? Они что, настоящего Звиде никогда не видели? Или его и не было никогда?
– Нет, был, – почему-то грустно ответил студент. – Я сам его видел. И ничего я не задумывал. Это все Хлаканьяна и Сикулуми.
Ох, удивил! Вот уж в чем в чем, а в этом Шахов не сомневался. Да и весь рассказ студента не оказался для него неожиданностью. Примерно так Андрей себе все и представлял. Кроме некоторых деталей.
Мзингва вовсе не с большой укурки перепутал студента с другим человеком. И не с кем-нибудь, а именно со Звиде, сыном Нхлату, вождя ндвандве. Ребята были не просто похожи друг на друга, а похожи, как братья-близнецы. Настолько, что Бонгопа, этот Мальчиш-Кибальчиш, не выдавший буржуинам военную тайну, подумал, когда в первый раз увидел Гарика, что старая легенда не врет. Перед ним – тот самый злой дух, принявший вид сына вождя. Или, может быть, настоящий сын, которого по ошибке пытались убить вместо этой нечисти. Пытались, но, выходит, не убили. И Бонгопа не взял на себя смелость определить, кого же он видел, а просто доложил об этом таинственном незнакомце компетентным органам – главному вынюхивателю Хлаканьяне.
И опять Шахову пришлось признать, что им повезло. Хотя в гробу он видал такое везенье. Ведь мог же старый хрен Гарика упырем объявить. Мог – сам упырь еще тот. Но вмешались государственные интересы. Кузнец уже рассказывал, что Звиде рос мальчиком хилым, болезненным. И тут как раз снова захворал. То ли сразу после появления Гарика, то ли незадолго до этого. Причем заболел не простудой какой-нибудь, а всерьез и надолго. Хрипел, задыхался, едва стоял на ногах, порой терял сознание. Разве такого людям покажешь? Давно задуманная операция по избранию мальчика вождем ндвандве оказалась под угрозой. Так что Гарик подвернулся на удивление вовремя, и ему предложили временно сыграть роль претендента на престол, до выздоровления настоящего. Впрочем, выбор у студента был. Он мог отказаться и поучаствовать в другой церемонии – уничтожении злого духа, то есть опять же его самого.