Не дрогнет рука
Шрифт:
Однако наш милый прокурор вдруг поднялся на дыбы и возмущенно заявил, что такой метод ведения следствия считает неприемлемым. Но дело было уже сделано — опасный преступник полностью изобличен.
Глава восемнадцатая
РЕШИТЕЛЬНОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ
Не раз мне и прежде случалось, когда выпадала особенно срочная работа, не бывать дома по нескольку суток, спать урывками на диване у себя в кабинете, есть всухомятку. В таких случаях, возвращаясь домой, я испытывал приятное чувство, предвкушая возможность хорошенько отоспаться, раздевшись, как
Чем больше я об этом раздумывал, тем сильней росла у меня решимость провести эту операцию, не откладывая. Прийти домой, собрать вещи, распрощаться с хозяевами и переехать хотя бы к Нефедову. Он, конечно, никогда не отказал бы мне в приюте на несколько дней.
С такими благими и очень твердыми намерениями я вошел в ворота, поднялся на крыльцо и в сенях нос к носу столкнулся с Галей. Она, наверное, увидела меня в окно и вышла навстречу, чтобы сказать что-то, не предназначенное для посторонних ушей. Так оно и оказалось.
— Дмитрий Петрович! — начала она решительным тоном, не глядя, однако, мне в глаза. — Я бы хотела, если, конечно, у вас есть время, поговорить с вами несколько минут, когда вы найдете возможным.
— Пожалуйста! — отрубил я довольно резко. — Хоть сию минуту. Но предупреждаю вас, я и так хотел сейчас сложить вещи и распрощаться с вами, так что вам, может быть, не стоит трудиться просить меня об этом.
— Нет, нет, — испугалась она, — дело совсем не в том. Я эти дни все думаю, что у нас с вами установились какие-то странные отношения и вы, наверное, может быть, частью по моей вине, думаете обо мне бог знает что. Вот я и решила поговорить с вами откровенно.
Галя была в одном платье и без платка. Боясь, что она простудится, я потянулся к дверной скобе, но она удержала мою руку и спросила:
— Так где же и когда нам поговорить? У нас нельзя, сами знаете, везде слышно. Вот разве выйти куда нибудь после ужина…
— Хорошо! — согласился я и, чтобы прекратить этот разговор, открыл перед нею дверь.
— Мамы дома нет, — сказала Галя, когда я вышел в кухню умываться. — Отец с Ленькой уже поели, а вас я сейчас накормлю.
Я молча наблюдал, как она быстро и ловко набросила скатерть на стол, поставила тарелки, умело орудуя ухватом, добыла из русской печи глиняный горшок и налила полную до краев тарелку горячих ароматных щей, сдобрив их полной ложкой плотной, как масло, сметаны.
«Для кого-то будет завидная хозяйка», — подумал я с невольной завистью и принялся за еду. Галя между тем, присев на край табуретки тут же, у стола, принялась неестественно оживленно рассказывать, как у них на заводе решили, наконец, перестроить клубный зал, чтобы можно было показывать в нем кинофильмы.
За щами последовали сочные, докрасна протомленные в сметане, голубцы, стакан молока, и на этом ужин был закончен. Я встал, чинно поблагодарил хозяйку и, поправляя пояс на гимнастерке, сказал, что полностью поступаю в ее распоряжение.
— Да, да, — ответила она торопливо и засуетилась, точно не зная, куда деть мою тарелку, которую держала в руках. — Вы идите, а я сейчас…
Слегка, как и полагалось у нас
Я прошелся до конца квартала и вернулся обратно до половины его, когда увидел стройную фигурку в коротком полушубке, вышедшую из калитки.
— Куда пойдем? — спросил я Галю.
— Все равно, — ответила она рассеянно, — хоть к обрыву.
Дом Чекановых стоял высоко на подъеме в гору, по подножью которого раскинулся Борск. С обрыва, начинавшегося неподалеку от их дома, был виден светящийся окнами вокзал, яркие зеленые и красные огни светофоров и темные здания железнодорожных пакгаузов.
Не перемолвившись ни единым словом, мы дошли до обрыва, точно только там можно было говорить. Я был взволнован не меньше Гали и молчал, с тревогой ожидая, что скажет Галя. Не она никак не могла начать. Несколько раз губы ее слегка приоткрывались, но ей точно не хватало дыхания произнести первое слово, хотя видно было, что она хочет сказать что-то важное. Лицо ее побледнело, несмотря на мороз, тонкие ломанные линии бровей сдвинулись.
— Смелей! — подбодрил я, не в силах смотреть на ее волнение. — Говорите, что вы надумали. И если я в чем виноват, не щадите меня. Я готов терпеливо выслушать все, что вы мне скажете, пусть даже это будут обидные и неприятные для меня слова. Это мне по заслугам. Я чувствую, что виноват перед вами, но поверьте мне, если это и так, то не по моей воле. Я всегда искренне, по-дружески относился к вам.
— По-дружески? — возмущенно переспросила она. — Но я почему-то не видела этого дружеского отношения. Если бы вы действительно чувствовали ко мне дружбу, то не поступили бы со мной так, как давеча. Меня страшно возмутила ваша бестактность. Зачем вы нарочно при мне стали разговаривать по телефону с девушкой, которую любите. Не возражайте! Я уверена, что вы ее любите. Если бы вы сами видели ваше лицо, когда говорили с ней… Ну пусть это так. Это — ваше дело, и касается оно только вас одного, но я не понимаю, для чего вы решили посвятить меня в ваши сердечные дела? Мне они совершенно не интересны.
Начав говорить тихо, она с каждой фразой все больше и больше горячилась.
— Правда, может быть, во многом виновата я сама, раз навела вас своими взбалмошными выходками на мысль, что я была… как вам сказать… ну… увлечена, что ли, вами, даже… влюблена. — Она через силу вымолвила это слово. — Ничего подобного нет и не было! Просто одно время у меня появилось желание — из шалости, что ли, или от досады, что вы никакого внимания на меня не обращаете, — расшевелить вас, заставить хоть немножко думать обо мне как о человеке, а не как о мебели какой-то, и вообще… не проходить мимо меня так, как будто я козявка на вашем пути. Я знаю, что это было глупо и непростительно. Я уж не маленькая, не девчонка, должна понимать, что делаю. Тем более, что вы серьезный, вечно занятый делом человек. Но эта серьезность меня больше всего и раздражала. Мне казалось, что вы презираете меня, считаете недостойной вашего внимания. Я хотела проучить вас, но… ничего не получилось. И вот теперь, когда вы скоро уедете, мне хочется одного, чтобы вы простили меня и были уверены, что больше у меня к вам ни-и-чего такого нет и никогда даже не было. И чтобы вы не думали, что я… что мне… В общем, знайте, что мне абсолютно все равно (тут голос ее сорвался) — любите ли вы кого или нет.