Назад в СССР 2

Хлебов Адам

Мне хотелось послать его, но я не стал этого делать. Я спокойно отвечал ему попунктно. Вдруг он неожиданно спросил меня, признаю ли я себя виновным в предъявленных обвинениях? Этот вопрос сбил меня с толку.

Зато Сухоруков прекрасно владел собой. Если его чему-то и научили в учебном заведении КГБ, так это актерскому мастерству.

Он бешено вращал глазами, повышал голос, задавал один и тот же вопрос одинаковыми словами, но с разной интонацией. Разными словами, но с одинаковой интонацией.

Он преуспел

в этом, потому что я уже сам запутался и пытался разобраться в его системе. Я не мог вспомнить спрашивали ли меня о некоторых вопросах прежде или нет.

Я заценил методы их работы. Такой способ допроса мог выявить вранье и несостыковки, если подозреваемый действительно лгал. Или выдавал частичную правду.

По большому счету, меня не били, не унижали, не пытались подавить мою психику. Если бы не время, в которое происходил допрос, я бы даже сказал, что всё происходило в рамках.

— Простите, — я обращался к обоим, ощущая, что это наверно самая длинная ночь в моей жизни — а допросы в ночное время разрешены?

К разговору подключился второй.

— Максим, ну зачем ты так? Мы уже начали тебе доверять. Да товарищ капитан, — он дождался пока Сухоруков кивнул, — Допрос обвиняемого не может производиться в ночное время, кроме случаев, не терпящих отлагательства. Обвиняемый допрашивается в месте производства предварительного следствия. Следователь вправе, если признает это необходимым, произвести допрос в месте нахождения обвиняемого. Усек? У нас как раз случай, не терпящий отлагательств. Это во-первых.

— Я просто туго соображаю. Дико извиняюсь.

— А во-вторых, где ты видишь ночь?

Я посмотрел в окно и увидел, что светает. Я понял, что не сплю сутки. Да ещё и какие сутки Второй видел мое состояние и я даже уловил в выражении его глаз, что-то типа сочувствия.

— Спать хочешь? Еще немного и мы тебе дадим выспаться. Все зависит от тебя.

Как хитро он это сказал. Поманил морковкой, но дать выспаться не значит отпустить на все четыре стороны. Они могут дать выспаться и в камере изолятора.

Мне нельзя было проявлять слабость. Голова гудела сразу в трех местах. В обоих ушах звенело, а область лба будто вибрировала.

— Нет, спать не хочу. Всё нормально, спрашивайте.

Я сам удивился своему упорству и воле. Мне показалось, что вместе со мной удивились и кгбшники, видавшие и не таких персонажей в этих кабинетах.

Они никак этого не проявили, но теперь смотрели на меня немного иначе, чем в начале допроса. Причина в том, что слабый характером уже бы сломался. А я вел себя не по возрасту. Я чувствовал, что они ощутили азарт, инстинкт охотника.

— Бодров, ты признаешь свою вину? Хватить валять дурака. Мы тебя наслушались уже. Правду давай. Как давно готовили побег? Куда собирались плыть? Как давно знаком со своими подельниками Старовойтовой и Ниязовым?

Кто помогал готовить незаконное пересечение государственной границы? Чистосердечное признание облегчает.

Все пошло по второму кругу. С тем отличием, что в самом конце второй провернул неожиданный для меня трюк.

— Верю, что ты ни в чем не виноват. Подпиши здесь и или спать. Дежурный!

На мгновение мне показалось, что допрос, действительно, окончен и они поверили в мой рассказ о том, как мы искали подземный город, Ниязов под водой рванул вперед, а потом нас унесло течением.

Я десятки раз пересказывал, как выглядел вертолет, пограничный катер, рыбаки и их лодка и вот, наконец, меня отпускают. Сказать, что я ощутил облегчение, когда вызвали дежурного — ничего не сказать. Я улыбался. На столе у Сухорукова зазвонил телефон

Он поднял трубку

— Капитан Сухоруков, — он прикрыл трубку рукой и показал второму на стенку у себя за спиной, — да ты что…Дал признательные? И на него тоже?

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Понял. Конец связи. Дежурный, отставить!

Дежурный развернулся на каблуках и вышел из помещения.

— Твой профессор дал признательные показания. Как вы в Турцию собрались умотать.

У меня даже не было сил нахмурить брови.

— Что? в Турцию?

— Да. В Стамбул. Смотри, даешь признательные и чистосердечное, — он рассказал, как будет заботиться чтобы на суде мне дали минимальный срок, и через пару лет снова свободен.

— А если не дашь, то по всей строгости…

Сухоруков снова повысил голос.

— Фамилия, имя, отчество, — он снова четко выговаривал каждый слог.

Я устало покачал головой, и снова представился. Я понял, что меня берут на пушку. Никаких признательных не существовало.

Мне опять задавали те же вопросы.

— Я спасатель ОСВОД, в мои задачи входило страховать двух водолазов. Мы погружались с членами научной экспедиции, которые проводили работы по поиску затонувшего древнего города Акра. Нас снесло течением…

Я повторял свою историю в сотый раз. В глазах мутнело. Я попытался понять, сколько времени. Казалось, что уже полдень. Второй вскользь спросил о Солдатенко. Я рассказал про больницу и то, что он учился в одном классе с отцом.

Сквозь звон в ушах я услышал спокойный голос Сухорукова

— Вот здесь подпиши. С моих слов записано верно, фамилия, имя, отчество полностью. Дата подпись.

Я читал рукописный текст, в точности дублирующий содержание моего рассказа. Всё кроме рассказа о Солдатенко. Его почему-то в протокол не включили.

— Дежурный!

В комнату снова вошел сержант с васильковыми погонами и петлицами.

— Выдай ему матрас и отведи в третью камеру.

— Есть, товарищ капитан.

— Или отсыпайся, Бодров.