Навсегда с ним
Шрифт:
Внезапно Гастону вспомнился его брат Жерар и безумная страсть, которую тот питал к своей жене Аврил. Чета проводила вместе все дни, все часы с их первой встречи. Жерар называл это любовью. Словом, которое достойно только женщин. Гастон знал, что оно означает: постоянное всепоглощающее желание так вскружило Жерару голову, что он…
Он стал слишком мягким от этой «любви». Больше супругом, чем воином. Он позволил чувствам к Аврил так завладеть собой, что перестал быть настоящим рыцарем. Будь Жерар более твердым, более осторожным, будь
Нельзя позволить чувству к женщине взять верх над всем остальным. Судьба Жерара ясно это показывала.
Гастон присел на кровать и яростно потер лоб. Надо избавиться от этого дурацкого желания. Избавиться от Кристианы. Она же человек Туреля и послана сюда именно затем, чтобы сделать его, Гастона, беззащитным перед ее чарами. Обмануть его. Обворожить. Соблазнить!..
Он обязан добиться расторжения брака и жениться на миледи Розалинде де Бриссо. Чем скорее он сделает это, тем лучше. Три его замка слишком далеко отстоят друг от друга и представляют легкую добычу для Туреля, для фламандцев, для любого разбойника или мародера. Только объединив свои владения с землями Бриссо, клином разделившими его имения, сможет он противостоять захватчикам.
Значит, прежде всего надо избавиться от Кристианы. Занятый своими мыслями, Гастон едва услышал звук отворяемой двери.
Она вошла без стука, бесстыдная маленькая стерва. Стоит в дверном проеме с тазом воды, куском мыла и длинными полосами льняной ткани. Кроме того, держит в руках флягу с вином. Лицемерка, опустила глаза долу, но вся так и излучает то ли злость, то ли вызов.
Он выругался про себя. Зачем он поддался минутному порыву и велел ей прийти? Идиот! Намеревался доказать — ей ли, им ли обоим, — что он здесь единственный хозяин, что силой своего разума может подавить свои страсти. Что ни одна женщина не заставит его потерять контроль над собой, и уж во всяком случае не она.
Оказывается, он переоценил свои силы и понял это, только оказавшись лицом к лицу с ней. Надо отослать ее обратно.
Но тем самым он обнаружит, какую власть имеет над ним женщина.
Селина подняла глаза от таза с водой.
— Я пришла, как вы приказали, — тихо произнесла она.
— Закройте дверь! — сказал Гастон, когда она не дрогнула под его пристальным взглядом.
— Вы не боитесь разрешить мне обработать свою рану, если даже моя стряпня не внушает вам доверия?
— Закройте дверь, — повторил он.
Она послушалась, но руки ее при этом дрожали.
Его сердце тоже билось неровно. Гастон задышал глубже, надеясь успокоиться.
Он в первую очередь воин и лишь потом — мужчина. И да будет так!
— Я велел вам прийти сюда, дорогая супруга, потому что желаю поговорить с вами наедине. — Он осторожно прилег, опершись на локоть. Сетка под матрацем заскрипела от его тяжести. — Я не доверяю вам, это правда. Но рана не слишком глубокая, да и король объявил ясно:
— Вы не вправе винить меня за рану, которую получили, когда… когда были с другой женщиной, — потупясь, сказала Селина и поставила таз на столик возле кровати.
Как раз винить он должен именно ее! Ну да это даже к лучшему: пусть себе верит байкам Ройса.
— Боль от столь незначительной раны не такая высокая плата за наслаждение, которое дала мне эта девушка. — Он усмехнулся. — И хотя в этом действительно нет вашей вины, но если что-то со мной случится после вашего лечения, Турель заплатит сполна.
— Я не состою ни в каком заговоре с Турелем, — заметила она, покачав головой.
Гастон давно уже перестал обращать внимание на ее повторяющиеся слово в слово объяснения. Боже, как она прекрасна! Она будто согревала комнату своим дыханием, пахнущим весной. В костюме цвета свежей листвы она напоминала птичку, впорхнувшую сюда по ошибке. Комната на ее фоне выглядела унылой и бесцветной. Даже яркие шелковые покрывала на кровати с вышитым на них его гербом словно померкли.
В его спальне она была впервые. Так близко, что он без труда ощущал ее запах: лаванды, розы, тимьяна…
Черт возьми! Он хотел бы ничего не знать ни о ней, ни о ее господине, ни о чем…
Намочив льняной бинт, Селина провела по нему куском мыла и повернулась к Гастону:
— Думаю, чересчур смело надеяться, что за несколько прошедших дней ваше настроение заметно улучшилось?
— Мое настроение улучшится, как только вы отсюда исчезнете. Именно за этим я и вызвал вас сюда. Скажите, вы не передумали продолжать здесь вашу предательскую деятельность? Согласны ли вы предстать перед королем и во всем сознаться?
Селина взмахнула руками жестом, полным отчаяния.
— Я не могу! Я не могла сделать это четыре дня назад, не могу сейчас и не смогу в следующий раз, когда вы попросите меня об этом, на следующей ли неделе, через месяц ли — я никогда не смогу выполнить ваше желание.
— Печально. Я имею в виду: печально для вас. — Он вперил в нее ледяной взгляд. — Я в любом случае избавлюсь от вас, Кристиана. И очень скоро.
— Поверьте мне, я тоже с нетерпением считаю дни. — В словах Селины звучала такая страсть, что ее невозможно было заподозрить в неискренности.
— Очень неразумно. Если вам так хочется нас покинуть, почему вы не желаете сотрудничать?
— Потому что я не могу! Мне жаль, но я… — С глубоким вздохом она закрыла глаза. — Так вы хотите, чтобы я занялась вашей раной, или нет? Наш спор все равно ни к чему не приведет.
— Ладно, закончим! — зло процедил он и занялся делом, которое не должно было пробуждать в нем ни страсти, ни ярости. Выпрямившись, он развязал насквозь пропитанную кровью повязку, наложенную на бедро чуть выше колена, и шире разорвал дыру на штанах. — Рана совсем не глубокая. Просто царапина.