Навсе…где?
Шрифт:
Увидев, что Кашмир исчез, я вздохнула с облегчением.
Полковник явно принял мои слова за чистую монету. После того как на прощание Кашмир, завладев серебром из кошелька полковника, пожал ему руку, тот окончательно сменил гнев на милость. В частности, весьма дипломатично заявил, что не собирается устраивать на судне даже поверхностный обыск.
На пристани около «Искушения» собралась небольшая толпа: грузчики-китайцы с бритыми головами; изящные местные женщины с блестящими, черными как вороново крыло волосами, державшие в руках корзины с тропическими фруктами; ремесленники,
Один светловолосый молодой человек примерно моего возраста с ярко-розовыми пятнами на бледных щеках, прищурившись, внимательно разглядывал наш корабль и что-то быстро писал в блокноте. Для репортера он был слишком юным. Молодой человек чуть повернул голову, и наши взгляды встретились. Он улыбнулся. Я тоже чуть приподняла уголки губ. Он вежливо коснулся пальцами полей своей соломенной шляпы. Внезапно смутившись, я пошла помогать сворачивать паруса.
Сгрудившиеся на пристани местные жители и иностранцы быстро поняли, что ни интересных новостей, ни необычного груза мы не привезли, а немногочисленный экипаж «Искушения» не горит желанием немедленно потратить все свои сбережения на фрукты и сувениры. Толпа рассеялась, а вместе с ней исчез и привлекший мое внимание юноша. Солнце скрылось, и на улицах Гонолулу зажглись газовые фонари. Прежде чем торговцы окончательно разошлись, Каш успел купить дюжину спелых манго себе – это был его любимый фрукт – и экземпляр «Вечернего бюллетеня» для меня. Благодаря ему я установила точную дату – 24 октября 1884 года. Это означало, что мы оказались на Гавайях даже позднее, чем я предполагала. Я вполне могла бы жить здесь в это время, если бы Слэйт меня не похитил.
Теперь гавань из-за множества мачт со спущенными парусами напоминала зимний лес с облетевшими листьями. Пристань освещали зажженные факелы. Огненные блики их пламени блестели на поверхности воды, словно расплавленное золото. Со всех сторон доносились взрывы пьяного смеха. Где-то неподалеку играли на расстроенном пианино. Улицы, ведущие в город, были заполнены моряками, спешившими в местные бары. Я знала, что все они – или почти все – через несколько часов, спотыкаясь, будут брести обратно, во все горло распевая непристойные песни.
Экипаж «Искушения» в полном составе остался на борту, по-спартански поужинал тем, что не успел слопать Ротгут, и запил еду вином из бездонного кувшина, который мы раздобыли, путешествуя по мифической карте Греции. Я взяла с собой за стол газету. Заголовок на первой полосе гласил: «Траур по безвременно ушедшей принцессе Пауахи продолжается». Теперь я поняла, почему флаги рядом с дворцом были приспущены. В статье рассказывалось о том, что местное население вторую неделю предавалось скорби, разделяя горе, постигшее королевскую семью.
– Вот, значит, как, – произнес Ротгут. – А мне поначалу показалось, что у него все получилось.
– Мне тоже, – негромко сказала я.
– Ты знаешь, что именно пошло не так? – поинтересовалась Би.
– Ну, у меня есть кое-какие предположения на этот счет, – ответила я, придерживая пальцем ту строчку
– Лучше попроси разрешения у своего отца, – сказала Би, сверкнув ослепительно-белыми зубами.
– Да ладно, тебе, Би! – Я скорчила презрительную гримасу. – Что может случиться?
– У меня имеются на этот счет кое-какие предположения. Но давайте не будем их проверять! – Би расхохоталась.
Ее ответ не был для меня неожиданным. Подобный диалог происходил между нами не впервые. Я снова перевела взгляд на газетную страницу:
– Где это? А, вот. «Тело покойной выставлено для торжественного прощания. Оно укрыто черным покрывалом, искусно изготовленным из перьев птицы о-о…
– Никси-и-и-и!!!
Хриплый голос капитана, донесшийся из его каюты, был похож на ослиный рев. Мы все замерли. У Кашмира изо рта торчал кусок рыбы.
– Никс!!!
Если бы не толстая дверь из красного дерева, мы бы, наверное, оглохли.
Я встала из-за стола, но Би остановила меня.
– Позволь мне, – сказала она и, подойдя к капитанской каюте, постучала в дверь.
– Капитан!
Ответа не последовало. Ротгут отпил еще вина из кувшина. Би постучала громче:
– Капитан, с вами все в порядке?
– Где моя дочь?! – взревел Слэйт, по-прежнему не открывая дверь.
Повисла пауза. Стало отчетливо слышно, как на одном из пришвартованных неподалеку судов кто-то играет на губной гармошке – не очень умело, но старательно.
– Никс! – снова позвал Слэйт. На сей раз в его голосе были отчетливо слышны умоляющие нотки.
Я, твердо ступая, подошла к каюте. Каш попытался взять меня за руку, но я вырвалась.
– Что тебе нужно? – крикнула я через дверь.
Последовала еще одна долгая пауза, после которой из каюты донесся голос Слэйта:
– Я ее вижу.
– Кого?
Молчание.
– Капитан! – Я постучала в дверь кулаком. – Капитан!
Никакого ответа.
Что ж, ладно. Я ударила в дверь ногой, полагая, что она заперта. Однако она легко распахнулась. Я увидела Слэйта – он лежал на полу и смотрел на меня. Его жидкие волосы прилипли ко лбу. Белки глаз были красными, расширившиеся зрачки почти полностью закрывали водянисто-голубую радужную оболочку. В ноздри мне ударил едкий запах пота. Рядом с отцом на полу стояла шкатулка. Я испытала сильнейшее желание схватить ее и вместе со всем содержимым выбросить за борт – чтобы все то, к чему он был так привязан, разом исчезло. Однако вместо этого я лишь крепко стиснула пальцы на ручке двери.
– Тебе надо поспать, Слэйт, – произнесла я.
Капитан, глядя на меня, несколько раз моргнул и рывком сел.
– Входи, – сказал он почти вежливо.
– Я уже вошла, – отозвалась я, стоя на пороге.
– Нет, ты подойди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.
– Не надо, Слэйт…
Я хотела шагнуть назад, но капитан неожиданно извлек из шкатулки карту 1866 года.
– Ты должна, – пробормотал Слэйт, с благоговейной осторожностью разворачивая свое сокровище. – Я хочу, чтобы ты посмотрела.