Наваждение
Шрифт:
Но все-таки довелось мне встретиться с ней в тот день. Лысенко — фамилию его запомнил, — которого оперировал перед тем с кишечной непроходимостью, неожиданно отяжелел, пропиталась кровью марлевая наклейка на животе. Пришлось брать его в перевязочную, разбираться. Очень надеялся, что Вера — рабочий день закончился — ушла, но вечного везения не бывает. К счастью, я поостыл уже, взял себя в руки. Единственное, что позволил себе, — никого в комнате не было, больного еще не привезли — сказал ей, брезгливо морщась:
—
— Зачем вы так? — сузила она глаза. Точно так же, как спрашивая: «Из-за Сидорова?»
— Зачем??? — С досадой ощутил, как пуще прежнего вспыхнула во мне обида. — Я вам когда-нибудь скажу, зачем. Обязательно скажу, дайте срок. А сейчас — окажите любезность, уйдите, прошу вас.
Вера не вышла — выбежала. А у меня еще долго подрагивали пальцы, когда занимался больным. Провозился я долго, возникал даже вопрос о повторной операции, но кое-что поправить удалось, можно было подождать до утра. Нелепо думать, что мне доставило радость ухудшившееся состояние Лысенко, но счастлив был возможности занять себя чем-нибудь, подольше не заходить в ординаторскую. Знал, что никого там уже, кроме дежурившего Курочкина, нет, однако страшился вернуться на недавнее ристалище.
Зимой темнеет рано, и шесть вечера, когда вышел я из корпуса, казались глубокой ночью. Тусклые фонари больничного двора виделись в морозной мгле зыбкими, расплывчатыми желтыми пятнами. Сеял мелкий, различимый лишь на свету просяной снежок, я поднял воротник — и невольно вздрогнул, заметив отделившуюся от дерева и двинувшуюся ко мне человеческую фигуру. Опознал ее прежде, чем сумел различить лицо, — в короткой шубке, в большой, пушистой песцовой шапке.
— Вера? — удивился. — Чего вы здесь делаете?
— Вас дожидаюсь, — ответила сдавленным голосом. — Закоченела вся, губами еле шевелю.
— Меня? Зачем? — Пришла моя очередь долдонить это школярское «зачем».
— Вы мне обещали что-то рассказать. Только я не хочу «когда-нибудь», давайте сейчас.
— Ну, знаете… — завелся я с пол-оборота.
— Не знаю, — отчеканила Вера. — Но желаю знать. И вы мне скажете. Не посмеете не сказать, я полтора часа провела на морозе, в ледышку превратилась. И вообще, если не возражаете, пойдемте отсюда, у меня ноги как копыта.
— Как копыта? — ухватился я за последнюю фразу. — Уверен, что и рожки у вас есть, и хвост тоже, длинный, мерзкий. Запамятовал, бывают ли черти женского рода, но судя по вам…
Я вовремя остановил себя, сумел осознать, что не должен превращать свое возмущение в гремящий поток словоблудия. Я — ей, она — мне, и начнется. Верней, продолжится. Нужны были несколько четких, точных, жестких выражений, чтобы все раз и навсегда расставить по своим местам. Раз и навсегда оборвать не только любые отношения с этой гадкой женщиной, но даже тенями нашими
— Что еще случилось? — устало вздохнула Вера. — Чего вы так завелись, выгнали меня из перевязочной? Неужели с того вечера отойти не можете?
И я передумал искать единственные, отточенные фразы, разящие Веру. Спросил:
— Хотите анекдот? Сидоров сегодня потешал им публику, очень смешной анекдот.
— Хочу. — Вера не отвечала так долго, что я подумал, будто вообще отмолчится.
Я ей рассказал. Очень подробно, ничего не упуская, обо всем, что происходило в ординаторской.
— Почему вы ему донесли? — закончил я не опротивевшим «зачем», а еще неистлевшим «почему».
— Я не доносила, — еле слышно сказала она.
— Что-о? — взвился я. — Неужели вы вчера прятали кого-то в шкафу? Тогда готов просить у вас прощения, сволочь и предатель тот, кто в нем прятался, подслушивал и подсматривал! — Об оскорбительных для нее словах я не сожалел.
— Он видел, как вы уходили от меня, — глухо, без выражения произнесла Вера.
— Случайно оказался возле вашего дома? — продолжал я ерничать.
— Нет, заходил ко мне…
Спасибо и на этом, не делала из меня полного кретина.
Но такого я не ожидал. Все-таки думал, что растрепалась Севке на следующее утро здесь, в больнице. И еще не ожидал, что так болезненно сдавит сердце, когда узнаю о Севкином появлении у нее, ночью, после меня.
Вера заговорила быстро, торопливо, глотая слова.
— Я не хотела впускать его, он был пьян, ломился в дверь, соседи… Вы же не знаете, какая это скотина, особенно выпивший. Но я ему ничего о нас с вами не рассказывала, чем хотите, могу поклясться…
— Не лгите! — крикнул я — и боязливо завращал головой: нет ли кого поблизости. Засипел, понизив голос: — Вы вконец изолгались! Мало ли от кого я шел, вы в этом доме не одна живете! Откуда он узнал о тапочках? О шлепанцах, а?
— Он ввалился, разулся, стал их искать, — оправдывалась Вера, — а они в комнате, один под шкафом, другой на батарею залетел. Я не убрала, расстроенная была…
— Ну и что? — продолжал я дожимать ее, стараясь не выказать, как уязвило меня, что Сидоров все-таки знаком с «дежурными» тапочками. — Он нашел на них отпечатки моих пальцев?
— Он стал допытываться, как они там оказались, спрашивал, кто у меня побывал, чем мы тут занимались, таким разъяренным был, замахивался…
— И вы, чтобы не побил вас, признались, что в гости приходил именно я?
— Да нет же, нет! — Вера прижала к груди кулаки. — Плевала я на его маханья, наоборот, хотела отомстить ему, сказала, что да, был у меня мужчина, не такое животное, как он, настоящий интеллигент и врач, и что правильно в меня, суку, тапочками швырял, если я с таким ничтожеством общаюсь…