Наваждение

Волски Пола

Эта дерзость проявлялась даже на расстоянии: в прямой осанке, в свободной, раскованной походке, в неподобающе гордо откинутой темноволосой голове. Трудно объяснить словами, но в самой внешности Дрефа сын-Цино было нечто такое, что задевало чувства Возвышенных. Как и его сестра, Дреф имел более высокий рост, чем обычные серфы. Слишком длинные ноги, слишком стройное тело, скорее ловкое, чем мощное; утонченные черты узкого, выразительного лица, ухоженные руки – тонкие и изящные, без черных полосок под короткими ногтями, без въевшейся в них грязи. В отличие от остальных серфов, Дреф обожал мыться. Когда позволяла погода, он купался в пруду и умудрялся оставаться опрятным и без

дорогих духов, которые в любом случае не мог себе позволить. «Но, – напомнила себе Элистэ, – захоти Дреф – он бы достал духи. Если бы ему не удалось выменять их на что-нибудь, он бы изготовил их сам – из цветов, трав, масел и экстрактов – словом, из всего, что имелось под руками. Уж такой он есть». Вместо обычного крестьянского зловония от этого юноши исходил запах свежести, что почему-то казалось несколько дерзким. Вьючная лошадь не должна походить на породистого скакуна, а серфу не следует казаться лучше его хозяев.

Элистэ заметила, что по случаю визита Дреф оделся в свое лучшее платье. Он сменил всегдашнюю серо-желтую заплатанную рабочую блузу на белую полотняную рубашку, грубую, но чистую и вполне приличную. Поверх надел короткую куртку и повязал шейный платок. Вместо обычных мешковатых штанов на нем были бриджи и пара далеко не новых белых чулок. Ужасные деревянные сабо уступили место потрепанным кожаным туфлям со стальными пряжками, тщательно очищенными от ржавчины. Его безупречно аккуратный вид, долженствующий засвидетельствовать уважение, был в данной ситуации неуместен. Дреф казался таким элегантным, таким независимым, таким неуловимо… нахальным. Подобная наглость сейчас могла вызвать только раздражение маркиза во Дерриваля.

Дреф поднял голову, увидел, что Элистэ ждет его, и помахал рукой. Улыбнувшись, она махнула в ответ. Не трогаясь с места, она смотрела, как он пересек лужайку, поднялся по старым каменным ступенькам. Через мгновение он уже низко кланялся ей – казалось бы, всем хорош поклон, но выходило как-то неправильно, слишком уж много показных раболепных движений. Серфы и крестьяне обычно неуклюже приседали, будто пьяные или скрюченные артритом: плечи ссутулены, колени словно одеревенели, руки либо сцеплены, либо безвольно свисают по бокам. Но худощавый, прекрасно владеющий своим телом Дреф мог двигаться изящнее учителя танцев. Иногда его безупречно обходительные манеры казались карикатурными в своем совершенстве, почти оскорбительными в своей грации – или это только мерещилось Элистэ, потому что она хорошо знала Дрефа. Возможно, никто другой, кроме нее, ничего не замечал. Вот и сейчас он изогнулся так, будто у него не было суставов, – гораздо ниже, чем того требовали приличия. Он выпрямился, и она, под влиянием порыва, бросила:

– Отрасти себе чуб подлиннее да дергай за него. По крайней мере не придется кланяться.

– Но я предпочитаю кланяться. Это замечательное по выразительности движение.

Дреф обладал приятным низким голосом, его манера говорить была весьма своеобразна. Изысканные обороты и свободное владение словом совершенно не вязались с протяжным выговором крестьянина северной провинции.

– Да. Даже слишком выразительное. Я бы на твоем месте поостереглась.

– Ладно. Как бы мне стать совершенно благоразумным? – Дреф улыбнулся.

– Совершенная наглость больше в твоем духе, но и ее ты никогда не доведешь до совершенства, ибо ты вообще несовершенен.

– Значит, мое постоянное несовершенство приобретает совершенно законченную форму, – парировал он.

– И таким образом разрушает свое собственное постоянство.

– И сохраняет совершенное несовершенство.

– Парадоксы – не для серфов, – высокомерно

заметила Элистэ.

– Что же тогда, кроме раболепия, нашего ума дело?

– Ну… – задумалась она. – Преданность. Долг. Надежность.

– Этого вы требуете от ваших лошадей и собак. И больше ничего?

– Честность. Покладистый нрав.

– Вы вычерпали до донышка эту жалкую пустую похлебку.

– Так думают недовольные. Однако простая пища более питательна, согласись.

– Продолжайте, у вас что-то медленно работает воображение. Что еще?

– Смирение, – предположила она. – Почитание тех, кто выше тебя.

– А как мне их определить? Суждения природы и общества часто не совпадают.

– Вряд ли это твое дело – проводить подобное различие.

– Как я могу не замечать его, имея глаза и голову на плечах?

– Не будь таким дерзким.

– Разве я вас обидел? – спросил он с совершенно несносной заботливостью.

– О, ты не можешь обидеть меня – я не отношусь к тебе до такой степени серьезно. Но не высказывай подобные глупости при ком-нибудь еще, а то заработаешь неприятности на свою голову.

– Никогда не следует искать неприятностей. Они приходят сами – незваные и непрошеные, как сборщик налогов твоего отца осенью.

– И так же, как сборщик налогов моего отца, нянчатся с должниками.

– И так же жестоко обходятся с теми, кто не может за себя постоять.

– Тот, кто ни в чем не виноват, вряд ли должен бояться плохого обращения.

– Вот вы и обнаружили свою собственную, простодушную невинность, дитя мое.

– Невинность! Простодушная! Дитя мое! Да как ты смеешь, Дреф?! Возьми свои слова назад! – Она топнула ногой. – Немедленно забери их обратно!

– Забрал. Как мне такое только в голову пришло? Я глубоко сожалею. Я больше никогда не назову вас простодушной. И все же, должен отметить, что бывают исключения из тех незыблемых правил, о которых вы упоминаете. Например, Зен сын-Сюбо.

– Жених твоей сестры, молодой смутьян?

– Едва ли он такой уж отъявленный тип. Всего лишь безвредный идеалист, чисто по-детски интересующийся запрещенными политическими брошюрами. Недостоин того, чтобы ваш отец обращал на него внимание.

– Я склонна с тобой согласиться. Как я понимаю, ты здесь, чтобы заступиться за Зена?

Дреф кивнул.

– Не делай этого. – Его брови удивленно поднялись, и она добавила: – Сейчас не время. Как я сказала твоей сестре несколько минут назад, из-за этого дурацкого происшествия мой отец дошел в своем гневе до крайней точки. Он уже сожалеет о том, что позволил обучаться грамоте некоторым серфам. Если он увидит, что ты явился, когда тебя не звали, без разрешения оставил работу, оделся не в соответствии с твоим положением, да еще посмотрит на эту твою, как всегда, самонадеянную физиономию, он еще больше разъярится. Оставь эту затею, Дреф.

– Я бы охотно последовал вашему совету, однако Зен не только жених моей сестры, он еще и мой близкий друг и ему необходима помощь. Парень совершенно не может постоять за себя.

– Ну, я обещала замолвить за него словечко перед отцом.

– Правда? Вы сняли камень с моей души. – На этот раз он оставил свое добродушное поддразнивание. В его глазах – больших, блестящих и таких же черных, как у Стелли, появилась непривычная серьезность. – Зен не мог бы пожелать лучшего защитника.

В последние годы Дреф принял в обращении с ней сардонический тон, преувеличенно-почтительный, и Элистэ к этому привыкла. Сейчас же это неожиданно серьезное выражение лица напомнило ей прежнего Дрефа – из детства. Она почувствовала себя неловко, даже немного растерянно и торопливо сказала: