Навь и Явь
Шрифт:
– Батюшка! – склонилась над поверженным оборотнем Дарёна.
«Не трогай! Не прикасайся!» – проревел голос в голове.
– Ты предупреждал во сне, что будешь противиться, и что это не должно меня смущать… – Руки Дарёны коснулись тусклого меха, бережно гладя его и зарываясь пальцами в глубину свалявшегося подшёрстка. – Ты хотел, чтобы я помогла тебе освободиться. Я не причиню тебе зла, я пришла с миром! Тише… тише, батюшка. Всё хорошо.
Оборотень уже не бился под нажимом собрата, а только сипло хрипел. Шерсть растаяла, когтистые лапы стали руками, а мученически оскаленная морда – бородатым лицом измождённого
– Что ты наделал, Грогей! – прохрипел он. – Зачем ты ей помог, предатель? Ведь я же просил тебя… Просил убивать всех, кто станет меня искать! Это мои враги, встреча с которыми сулит мне погибель…
Грогей отпустил его и отступил в сторону, а Дарёна накинула свой плащ на нагое тело отца. Как непохож он был на Добродана из сна! Больное, озлобленное существо лежало перед ней, корчась и извергая из желудка какую-то чёрную жижу, кашляя и захлёбываясь хрипом. Длинная судорога сотрясла его тело, и он безжизненно затих, а к горлу Дарёны подступил колкий ком рыдания.
– Батюшка… – Дрожащие пальцы коснулись спутанных волос, разглаживали морщинки на лбу, причёсывали поседевшие кустики бровей. – Ты меня слышишь? Не умирай, прошу тебя…
В щёлках разомкнувшихся век замерцали слабые искорки взгляда, в густой бороде угадывалась улыбка.
– Дарёнка… Ты умница. – Сдавленно-злой, каркающий выговор изменился, прозвучав слабо, но светло и мягко, и Дарёна со слезами узнала наконец родной голос, который она не слышала с детства. – Вук и вправду не звал тебя. Тебя звал я, дитя моё – я, твой отец, Добродан. Тот, кто называл себя Вуком, родился из моей души; он вобрал в себя мою память, мои обиды, мою злость и горечь, мою ненависть и ревность – всё, кроме моей любви. Он почти вытеснил меня и заставил замолкнуть, но мне удалось послать тебе весточку, Дарёнка, пока он спал. Теперь Вук мёртв. Ты победила его… Мы победили.
Слабая, костляво-когтистая рука выбралась из-под плаща и потянулась к щеке Дарёны. Та прильнула к ней, роняя слезинки и смеясь сквозь рыдания, окутанная счастливым хороводом живых огоньков, а лес ласково шелестел и одобрительно поскрипывал, радуясь встрече отца и дочери.
– Я так рада, что ты вернулся, – всхлипывала Дарёна, причёсывая пальцами пряди над лбом Добродана. – Мне так много надо тебе рассказать!
– К чему слова? Я и так вижу: у тебя всё хорошо, – с усталой улыбкой проронил отец. – Скажи только, что стало с Радятко?
– Он жив-здоров, батюшка, – успокоила его Дарёна. – И матушка тоже здорова, и Мал.
Веки отца сомкнулись, с губ слетел чуть слышный вздох, а лицо разгладилось, озарённое внутренним светом покоя, и на нём проступили черты, родные и знакомые Дарёне до щемящей берёзовой боли, до шелестяще-солнечной тоски из детства.
– Хорошо, – прошептал он, открыв глаза и устремив задумчиво-далёкий взор в тёмное небо. – Я рад. Но тебя, кажется, что-то снедает, доченька. Я ещё тогда, во сне, видел в твоей душе какое-то недоумение… Ты хотела о чём-то спросить, быть может?
– Батюшка! – спохватилась Дарёна, вспомнив о своём главном вопросе. – Вук, наверное, должен был знать, где часть души моей супруги Млады и души всех погибших жриц Лалады, а также убитых в бою кошек. Вукмира сказала, что только у навиев есть ответ… Она говорила про какой-то тёмный чертог. Он существует?
– Да, –
Добродан на несколько звенящих мгновений смолк, утомлённо прикрыв глаза: очевидно, ему было трудно говорить. В душу Дарёны ледяным ужом заползало предчувствие горя, и она трясущимися пальцами гладила впалые щёки отца.
– Батюшка… С тобой всё будет хорошо! Ты ведь поправишься, да? Оборотни живучи… Вот и ты выздоровеешь.
– Увы, доченька, – прошептал Добродан. Из-под его обессиленно нависших век на Дарёну глядела унылая пустота. – Вуку суждено было умереть от родной крови… Таково уж проклятие чёрной кувшинки. Он умер, но и мне недолго осталось – ведь у нас с ним одно тело. Но я не жалею… Несколько мгновений свободного бытия стоили дорого, но я заплатил эту цену и рад, что увиделся с тобой. Твоих братцев и матушку я уже не увижу, но скажи им при встрече… Скажи, что я победил Вука. И помогла мне в этом ты.
– Как же так, батюшка?! – Слёзы покатились по обмершим, оледеневшим щекам Дарёны, она вжималась лбом в холодеющий лоб отца и тряслась от тихих рыданий. – Так не должно быть, это несправедливо! Ты победил Вука… чтобы умереть?!
– Так уж вышло, доченька. – Ресницы отца отяжелели, смыкаясь, губы тронула слабая улыбка. – Не плачь обо мне, я ухожу спокойным и счастливым. Будьте счастливы и вы все…
Огоньки медленно кружились в прощальном танце, опускаясь на траву и щекоча застывшее в далёком неземном умиротворении лицо Добродана, осыпая его волосы и сливаясь над ним в сплошной сияющий щит. Его тело скрылось под ними, а когда светлячки разлетелись врассыпную, на земле остался только плащ Дарёны.
Тёплый пушистый бок Грогея принял все её слёзы, а его сородичи, сопя, тёрлись о Дарёну мордами.
– Благодарю… Благодарю, мои хорошие, – только и могла бормотать она, запуская пальцы в густую шерсть, гладя лобастые головы и почёсывая Марушиных псов за ушами.
«Лучшего конца у твоего отца не могло быть, – прогудел в её голове голос Грогея. – Не плачь, лучше порадуйся за него: он теперь свободен».
– Я знаю, – шептала Дарёна сквозь солёный жар в горле, не вытирая тёплых едких ручейков со щёк.
«Если пойдёшь к тому Озеру, попробуй свою песню, – сказал оборотень. – Твой голос – великая сила. Может статься, тебе и не придётся ничем и никем жертвовать».
Дарёна могла только обнять Грогея за могучую шею: все слова улетели вместе с огоньками под загадочный тёмный шатёр живого, шепчущего леса. Это были светящиеся осколки её сердца.
– Родные мои, я узнала, где душа Млады. Она в Озере потерянных душ… Там же находятся души всех павших на этой войне кошек и пожертвовавших собою дев Лалады. Я знаю, их можно освободить! Хотя бы Младу. А может, даже и всех. Прошу вас, благословите меня в дорогу.